Чёрт… я ведь планировал отбросить все эти думы, все мысли о «Ледовой короне» и девушках до завтрашнего дня, а тут… на тебе.

Я глубоко вздохнул и начал одеваться, а затем сел на стул и так и остался сидеть, посматривая на стрелки часов. Прошло пять, десять, пятнадцать минут, и вот телефон зажужжал.

— Выходи, — коротко сказала она и сбросила.

Я сунул ноги в кроссовки, накинул кофту и вылетел в коридор, а спустившись, поймал взгляд тёти Зины, вахтерши, которая глянула на меня подозрительно и спросила:

— Куда на ночь глядя, Орлов?

— Прогуляться, тёть Зин. Воздухом подышать.

— Воздухом он подышать собрался, — проворчала она, но дверь открыла. — Смотри, чтоб без приключений.

— Обещаю. — сказал я и вышел на улицу.

Ночь была прохладной, звёздной. На пустыре перед общагой — ни души, только фонарь тускло освещал асфальт и редкие машины у обочины. А иномарка, в которой я узнал машину Татьяны, стояла метрах в двадцати, под деревьями, почти в тени.

Я замер, вглядываясь с мыслями: «Вроде она… но мало ли…», затем я сделал шаг, второй.

Машина не двигалась.

И тут водительское окно бесшумно опустилось, и из темноты появилась рука — изящная, с идеальным маникюром, которая помахала мне, и я понял — это она, после чего потопал к ней.

В салоне горел только тусклый свет от приборной панели — синий, холодный, как лёд на арене. Татьяна сидела за рулём в строгом тёмном пиджаке, волосы распущены, мягко падают на плечи.

Лицо спокойное, почти сонное, но глаза… в её глазах была та самая бездонная глубина, от которой у меня каждый раз подкашивались колени и включался режим «выживание любой ценой».

— Садись, — сказала она негромко, кивнув на пассажирское.

Я обошёл машину, открыл дверцу и нырнул в тёплый кокон из запаха кожи, её духов и чего-то ещё — едва уловимого, женского, опасного.

— Привет, — выдавил я, чувствуя нарастающее волнение, и захлопнул дверь с мягким щелчком.

— Привет, — она чуть улыбнулась, и улыбка вышла не насмешливая, не хищная, а какая-то… усталая. Почти тёплая. От этого я вообще перестал что-либо понимать.

Мы помолчали несколько секунд. Она смотрела на меня, я — куда угодно: на приборку, на свои руки, на тёмный пустырь за стеклом, лишь бы не встречаться взглядом.

— Эм… как там Алиса? — спросил я. — Вы о ней… хотели поговорить?

— Об Алисе, — кивнула она. — И не только.

Татьяна откинулась на спинку кресла, чуть повернувшись ко мне боком. В этом движении не было привычной тренерской собранности — скорее усталость человека, который весь день тащил на себе неподъёмный груз и только сейчас позволил себе просто посидеть.

— УЗИ сделали, — продолжила она. — … и врач сказал — всё в пределах нормы. Лёгкое воспаление надкостницы, но никаких микротрещин или разрывов. — она помолчала, глядя в лобовое стекло, а затем продолжила. — Ещё бы месяц на этих коньках — и она бы просто сломалась. По-настоящему.

Я сглотнул, и перед глазами снова встала картинка: Алиса, жёстко падающая на лёд, её ледяной взгляд, полный ярости и боли, и этот проклятый конёк с кривым лезвием.

— А как так вышло, вы не знаете? Она же сама точила, потому что её мама научила и…

Татьяна вздохнула — глубоко, почти по-человечески устало. В этом вздохе не было ни капли начальственного характера.

— Да… я позвонила ей по дороге в больницу, думала — просто поставлю в известность, чтоб не волновалась, а потом уже выясню и всё остальное. — она покачала головой, уголок губ дёрнулся в горькой усмешке. — Но ты не представляешь, что потом началось…

— Что?..

— Вскоре после звонка она влетела в приёмный покой словно бешеная. Я даже думала, что охрану вызовут. — Татьяна усмехнулась, но без веселья — скорее с усталым пониманием. — В общем, она накинулась на меня с порога с криками: «Как ты допустила? Почему не следила? Это твоя ответственность!» Минут пятнадцать… кричала. Без остановки.

Я слушал и молчал, переваривая. Представить Татьяну, которую кто-то отчитывает — пусть даже взбешённая мать, — было почти физически невозможно. Ведь это она всегда была той, кто отчитывал. Всех. Всегда.

— Я пыталась ей объяснить, что Алиса сама всегда точила, что это её зона ответственности, но… — Татьяна пожала плечами, и в этом жесте вдруг проступило что-то почти беззащитное. — … она права… в общем-то права. Я действительно не доглядела. Я должна была проверять инвентарь чаще. Не надеяться на «авось». Хотя… странно всё это.

— Что… странно?

— Она раньше всегда точила идеально. Мать её научила, глаз был — алмаз. А тут вдруг ошибка на полтора миллиметра. Для Алисы это нонсенс. — она задумчиво посмотрела в темноту за стеклом. — Не пойму, что с ней случилось. Устала? Отвлеклась? Или… что-то ещё.

Татьяна повернулась ко мне, взгляд снова стал тем самым — глубоким, изучающим. Но теперь в нём не было привычного хищного прищура. Было что-то другое. Уважение? Благодарность? Смесь всего сразу.

— Ты, можно сказать, спас ей карьеру, Алексей, — голос её стал тише, почти интимным. — Можно сколько угодно говорить про профессиональный долг, но ты пошёл на конфликт. На неудобный разговор. Знал, что она тебя возненавидит, — и всё равно сделал.

Я сглотнул.

От этих её слов внутри разлилось тёплое чувство, но тут же следом кольнуло тревогой.

— Она… очень зла?

— Безумно, — усмехнулась Татьяна, и в этой усмешке мелькнуло что-то почти материнское. — … но это пройдёт. Она умная и, когда переварит своё унижение, поймёт, что ты прав, и будет благодарна. Если захочет показать это, конечно. Гордость у неё — как у меня в её возрасте или… скорее, как у матери. И я в ней это и ценю, и ненавижу. Потому что знаю, что это почти не лечится.

Она чуть наклонила голову, и в этом движении промелькнула тень — то ли беспокойство, то ли усталость, то ли что-то очень личное.

— А теперь про нас, — сказала она вдруг, и тон мгновенно изменился. Стал ниже, тягучее, опаснее. — Ты сегодня много работал. Я много работала. И вот я подумала…

Она протянула руку и коснулась моей щеки — легко, почти невесомо. Пальцы были чуть прохладными, но в этом прикосновении было столько неожиданной нежности, что у меня перехватило дыхание.

Потом она провела пальцами вниз — по шее, по ключице, и остановилась на вороте футболки. Не спешила. Просто держала палец на ткани, чуть поглаживая край, и смотрела мне в глаза. В полумраке салона её взгляд казался глубоким, как омут.

— Ты не против? — спросила она тихо.

— Я… — чувствовалось, что голос мой сел, и я сглотнул и добавил. — … я не против.

Она улыбнулась — медленно, довольно — и взялась за край моей футболки. Потянула вверх, не торопясь, будто смакуя каждый сантиметр открывающейся кожи.

Я поднял руки, помогая, и через секунду футболка полетела на заднее сиденье.

Она окинула взглядом мою грудь, и в её глазах мелькнуло одобрение — не хищное, а скорее оценивающее. Как у скульптора, который рассматривает свою работу и остаётся доволен. Пальцы скользнули по ключицам, по плечам, спустились к груди, задержались на секунду, ощупывая контуры мышц.

А потом — ниже. По животу, по дорожке волос, исчезающей за поясом джинсов. Её ладонь легла на ширинку, надавила, обрисовывая то, что под ней уже требовало внимания.

Я вдохнул сквозь зубы.

Она сжала — не сильно, но уверенно, проверяя. Член дёрнулся в ответ, упираясь в джинсовую ткань, и она почувствовала это — по тому, как чуть дрогнули её пальцы, как уголки губ приподнялись в довольной полуулыбке.