Было признание. Факта. Компетенции. Её глаза, холодные и ясные, смотрели на меня, и в них читалось: «Ты сделал то, что было нужно. Ты справился».

Словно я только что успешно починил сложный механизм, а не лапал девушку. Хотя технически… да, именно этим я и занимался.

Она медленно села на краешек стола, всё ещё не глядя на меня, словно прислушиваясь к своему телу. Потом кивнула, коротко и чётко, будто ставя точку в отчёте.

— Спасибо.

Одно слово. Сухое, но полновесное. Для неё это было больше, чем пространная благодарность. Это был очередной знак: «Я признаю твою работу». Она не стала ждать ответа, быстро оделась, натянула кроссовки и вышла, прикрыв за собой дверь без единого лишнего звука.

После Алисы остался лишь лёгкий шлейф лавандового масла и тот особый, стерильный холод, что бывает в операционной после сложной, но успешной операции.

И тишина. Благословенная, пустая тишина.

Я закрыл глаза, чувствуя странную, глубокую опустошённость, смешанную с тихой профессиональной гордостью.

С Алисой я не «работал», я проводил операцию. Без скальпеля, под местной анестезией из собственного упрямства и молчания. И, кажется, операция прошла успешно. Эта мысль грела изнутри сильнее, чем любая пошлая фантазия или животное удовлетворение после Татьяны. Ну… почти сильнее. Ладно, гордость гордостью, но оргазм всё-таки приятнее. Но не намного.

И тут, прежде чем я успел перевести дух и вспомнить о презервативе в кармане, дверь снова распахнулась. Без стука, с таким размахом, что она ударилась об ограничитель, зазвенев стеклом. В кабинет, словно ураган, ворвалась Ирина.

Но ураганы хоть и разрушительны, но следуют хоть каким-то законам физики, а Ирина влетела как воплощённый хаос, одетый в спортивку и крошечные шорты, которые делали заявление громче, чем мегафон.

Её рыжие волосы были растрёпаны, щёки горели румянцем, а в зелёных глазах плясали огоньки, в которых смешались озорство, наглая уверенность и… смутное, детское смущение.

— Ну что, Лёш! — возгласила она, захлопывая дверь с такой силой, что вздрогнул шкафчик с маслами. — Я готова к… оздоровительным процедурам! — она сделала ударение на последнем слове, и её губы растянулись в хитрой, многообещающей улыбке.

Оздоровительным… Ну да, конечно.

После ледяной тишины Алисы её энергия была как удар током, отчего я вздрогнул, но тут же собрался, надев маску усталого профессионала.

Акт второй, сцена «После льда и боли». Главная роль — я. На вторых ролях — мой член, который уже и сам без меня понимает, что от него хотят.

— Вижу, что готова, — пробормотал я, делая вид, что проверяю остаток лавандового масла. — Ложись.

— Ложиться? — Она не сдвинулась к столу, вместо этого сделала два быстрых шага ко мне, сократив расстояние до нуля. Её рука легла мне на грудь, пальцы слегка вцепились в ткань футболки. — А мы… мы снова начнём с массажа или перейдём сразу к самому главному и интересному?

Она произнесла это с такой игривой наглостью, что у меня перехватило дыхание. Её зелёные глаза сверкали в полумраке кабинета, а губы были так близко, что я чувствовал её тёплое, сладковатое дыхание.

Прежде чем я успел что-то ответить — да и что, собственно, мог ответить? — она встала на цыпочки и прижалась губами к моим.

Это был не поцелуй, а заявление о намерениях. Быстрый, влажный, настойчивый. Одновременно с этим её вторая рука опустилась ниже и безошибочно нащупала твердеющий под тканью рельеф.

Вот чёрт, а она прям очень настырная и решительная! Совсем не любит ждать, ну просто совершенно нетерпеливая! И у меня такое ощущение, что из нее вскоре самая настоящая Татьяна вырастет! Ну и, судя по всему, сегодня у меня нет права на передышку.

Её губы были мягкими, чуть липкими от бальзама со вкусом клубники — неожиданно детская деталь для девушки, которая в этот момент пыталась уговорить меня на немедленный секс в рабочем кабинете. Но именно этот сладкий привкус и стал последней каплей, которая заставила мой мозг, погрязший в похоти и разврате, на секунду перезагрузиться.

Нет, стоп. Так нельзя. Точнее, можно, но тогда я окончательно превращусь в биоробота для удовлетворения чужих капризов. Или в хуев автомат, который выдаёт оргазмы по первому требованию. А у меня ещё остались крохи самоуважения. Или иллюзия, что они есть.

Я резко разжал объятия и отстранился на полшага, заставив её пошатнуться. Удивление в её зелёных глазах сменилось обидой, а потом — азартным интересом.

О, она думает, это такая игра? Ну что ж, пусть думает.

— Погоди-ка, — сказал я, и голос прозвучал твёрже, чем я ожидал, с нотками той же властности, что я слышал раньше только от Татьяны. Интересно, это заразно? — Сначала работа. Мой профессиональный долг — как зудящая совесть. Не выполню — всю смену чесаться буду. И твои перегруженные связки на утро спасибо не скажут. Будешь ходить, как робот из дешёвого фильма.

— Ой, да брось, Лёш! — она надула губки в преувеличенной думе, но в её взгляде промелькнуло не раздражение, а живое любопытство. Её явно заводила эта небольшая борьба. — Работу всегда можно отложить. А вот настрой… Он есть прямо сейчас!

— Настроение подождёт, — парировал я, чувствуя странный прилив уверенности. Может, это был эффект от успешной «операции» на Алисе. Или просто организм, доведённый до предела, выдал последние резервы упрямства. — Я серьёзно. На стол. На живот. Сейчас. — Я указал на массажный стол пальцем, и в жесте было что-то от начальственного приказа, от чего у меня самого ёкнуло внутри.

Блин, Орлов, да ты садист-самозванец просто!

Ирина закатила глаза так театрально, что, кажется, увидела собственный затылок. И с преувеличенно-скорбным вздохом, будто её вели на казнь, она повернулась к столу. Потом оглянулась через плечо, и в её взгляде вспыхнула та самая озорная искорка. Всё её тело изогнулось в дугу, демонстрируя каждый изгиб, каждую мышцу.

Быстрыми, отточенными движениями она скинула крошечные шорты, потом, не торопясь, стянула топ через голову. Одежда взлетела и мягко шлёпнулась на стул. На ней остались лишь вызывающе-красные кружевные трусики и лифчик того же фасона, который скорее подчёркивал, чем скрывал её упругую грудь.

Она улеглась на живот, закинув голову набок, и её рыжие волосы рассыпались по белой простыне водопадом огненных прядей. «Ну, делай свою работу, садист. И побыстрее… Я хочу сладенького», — будто говорила её поза, вся её расслабленная, но нарочито выставляющая напоказ ягодицы фигура.

Ну что ж, играем, — подумал я, чувствуя, как возбуждение, отодвинутое волей, возвращается, но теперь оно стало другим — более острым, осознанным.

Я взял масло — цитрусовое, но теперь оно пахло не просто опасностью, а вызовом, возможностью дирижировать этой бурей.

Налил в ладони, растёр, согревая, и начал с её ног. Икры были упругими, сильными, прохладными от напряжения и пота после тренировки на льду, будто она тренировалась до последнего, а потом сразу прибежала ко мне.

Я взял её правую ступню в руки, и Ирина тут же вздрогнула от неожиданности. Возможно, от удивления, ведь, наверное, никто с такой почтительностью к её ногам не относился.

Я размял каждый палец, продавил свод стопы, чувствуя, как она поначалу зажимается, а потом постепенно тает, издавая тихий, почти кошачий звук удовольствия. Потом поднялся выше, к икрам.

Работал основательно, глубоко, продавливая и разминая каждую мышцу, каждый пучок. Под пальцами постепенно появлялось живое тепло, напряжённая холодная сталь мышц превращалась в податливую тёплую плоть. Она сначала ёрзала, потом затихла, издавая лишь тихие одобрительные вздохи, когда я находил особенно упрямый узел.