Здесь не было войны, которую нужно было выиграть. Здесь была просто работа — хорошая, честная, почти медитативная.

Я работал глубоко, находил мелкие узелки напряжения и мягко их разминал, ощущая, как они поддаются, тают под пальцами. Она лежала совершенно расслабленно, её дыхание было ровным и глубоким, и только изредка лёгкий вздох выдавал, что я нашёл особенно капризную точку.

— Знаешь, Лёш… — её голос донёсся приглушённо, когда я спускался к лопаткам. — Я тут на днях звонила маме. Она опять про внуков завела. Мол, «тебе уже двадцать, спортивная карьера не вечна, пора о детишках думать».

Я замер на секунду, потом продолжил, водя большими пальцами вдоль внутреннего края её лопатки.

— Ну, вроде как это обычный вопрос от родителей. — задумчиво произнёс я, и после спросил. — А что ты ответила?

— А что я могла ответить? — она слегка пожала плечами под моими руками. — Что у меня в графике нет строчки «найти парня и родить чемпиона». Только лёд, тренажёрка, физио и вот… твои волшебные руки. — Она помолчала, и тишину нарушало только дыхание. — А у тебя? Родители не достают? Типа «Когда внуков уже привезешь?»

— Мы… не особо общаемся в последнее время, — сказал я, и это была полуправда, которую легче было выдать, чем полную ложь. — Но углубляться в эту тему не очень горю желанием.

— Понятно, — тихо отозвалась она, и в её тоне не было ни жалости, ни допытывания. Просто принятие. — У всех по-разному… понимаю.

Возникла неловкая пауза, и я, пользуясь этой передышкой, перешёл к пояснице, к мощным, но гибким мышцам-разгибателям. Работа здесь требовала большего давления. Я наваливался весом, чувствуя, как под пальцами медленно, с неохотой, но поддаётся глубокий зажим.

В этот момент, двигая руками вдоль её талии, чтобы захватить косые мышцы, мои пальцы по неосторожности скользнули чуть дальше и на долю секунды коснулись не упругой мышцы, а чего-то мягкого и тёплого под краем полотенца — боковой части её груди с обеих сторон.

Я мгновенно отдёрнул руку, как от огня. Сердце ёкнуло от неловкости.

Вот, млять, Орлов, сосредоточься! Это же Софья, а не поле для лапательных экспериментов!

— Извини, — буркнул я. — Нечаянно.

Она не вздрогнула, не засмеялась смущённо. Просто тихо сказала, не меняя положения:

— Да ничего, я же знаю, что ты не специально.

Её спокойствие было обезоруживающим. После постоянных игр и провокаций других её простая, человеческая реакция казалась чем-то нереальным. Я продолжил, стараясь быть аккуратнее.

— Слушай, Лёш, а… — она снова заговорила, когда я заканчивал с поясницей. — А тебе не страшно? Ну, что вот… всё это закончится? Учёба, эта подработка… И что дальше? Ты строишь планы?

Вопрос ударил точно в цель и заставил задуматься.

Что дальше? Хм…

После сегодняшнего у меня не было никакого плана. Был только всё ещё тёплый, липкий шарик в кармане и смутное, но крепнущее ощущение, что я пересёк какую-то черту, из-за которой возврата к прежней, скучной жизни уже нет.

— Страшно, — неожиданно для себя честно ответил я. — Но когда страшно, я начинаю зубрить анатомию, и пока у меня есть конспекты и вот такой вот спазм в твоей квадратной мышце поясницы, я знаю, что делать. А дальше… видно будет. Может, буду безработным массажистом с дипломом врача. Или… наоборот, диплом повешу на стену для солидности, а сам буду разминать мышцы.

— Мне бы так, — прошептала она, и в её голосе звучало одобрение. — Я вот когда страшно или волнуюсь, просто ем. Потом корить себя начинаю за лишние калории и бегу на лёд или в спортзал ещё на два часа. Замкнутый круг, в общем.

— Ну, по крайней мере, твой круг полезный. Фигуристка должна быть лёгкой, — пошутил я, заканчивая проработку поясницы.

— Ой, не напоминай… про лёгкость эту, мне бы не мешало пару грузиков скинуть.

— А как по мне… у тебя всё в порядке с количеством этих «грузиков».

— Ой, правда? — слегка смутившись, спросила она, и я, не желая отвечать, надавил сильнее. — Ай! Ладно-ладно, молчу.

Я улыбнулся, и спустя еще несколько минут работы попросил её перевернуться. Она сделала это ловко и быстро, не выпуская полотенца из рук, так что я снова увидел лишь гладкий живот, очертания рёбер и плотно прикрытую полотенцем грудь.

Никаких сюрпризов, никакого подвоха. Только доверие и простая потребность в облегчении.

— Давай поработаем с тем, что осталось, — сказал я, меняя масло на более лёгкое. — Плечи ещё ноют?

— Ещё как, — кивнула она, закрывая глаза.

Я начал с плечевого пояса. Под полотенцем её кожа была гладкой и тёплой. Мои пальцы прощупывали знакомый рельеф дельтовидных мышц, трапеций, искали узлы напряжения, оставшиеся после спиралей и вращений.

Работал основательно, но без лишнего нажима, больше растягивая и разминая, чем продавливая. Она лежала неподвижно, лишь изредка её лицо чуть морщилось, когда я находил особенно упрямую точку.

— Блин… ты прям как бульдозер, — пробормотала она, не открывая глаз, но в углу её рта дрогнула улыбка. — Просто едешь и всё ровняешь. Самый нежный бульдозер на свете.

Я улыбнулся её этой фразе и этому странному комплименту и в следующие несколько минут проработал предплечья, размял кисти, почувствовал, как под пальцами постепенно уходит дрожь хронического перенапряжения.

Все эти хваты, поддержки, броски — они оставляют след не только на льду, — заключил я и опустился ниже.

Затем попросил её слегка согнуть ноги в коленях и перешёл к пояснице и бокам. Здесь работа была глубже, но я сознательно избегал даже намёка на скольжение под полотенце.

Мои ладони скользили по её талии, прорабатывая косые мышцы живота, затем спускались к гребням подвздошных костей. Она слегка вздохнула, когда я нашёл и размял напряжённую подвздошно-поясничную мышцу — ту самую, что стягивает в узел после неудачных приземлений.

— Ой, вот именно тут… — выдохнула она, и в её голосе прозвучало облегчение.

— Знаю, — коротко ответил я, продолжая работу. — Фигуристский крест.

Последними я прошёлся по её ногам. Не стопы — это было бы слишком интимно для этой нашей странной дружбы. Но икроножные мышцы, квадрицепсы — те самые рабочие лошадки, что носят её по льду. Я разминал их длинными, плавными движениями, чувствуя под пальцами упругую, сильную плоть.

Она полностью разомлела, дыхание стало глубоким и ровным, почти сонным. Никаких стонов, никаких провокационных вздохов. Просто тихое, почти благодарное расслабление.

В эти минуты кабинет переставал быть местом власти, игры или страха. Он становился мастерской. А я — просто мастером, чинящим сложный, прекрасный и временами очень уставший механизм.

— Всё, — наконец сказал я, вытирая руки бумажным полотенцем. — Можете вставать, маэстро. Всё настроил, струны подтянул. Должно звучать чище.

Она медленно села, по-прежнему придерживая полотенце у груди. Её глаза были ясными, безмятежными, а лицо — спокойным, как у ребёнка после долгой прогулки.

— Спасибо, Лёш. Правда. Я сейчас чувствую себя… целым человеком. Не спортсменкой, не проектом мамы, не вечным должником тренеру… а просто собой. Это бесценно.

— Это и есть моя работа, — сказал я, и в этот момент это была самая чистая правда за весь день, не запятнанная властью, страхом или похотью. — Всё остальное — побочные эффекты.

Она улыбнулась этой своей лёгкой, солнечной улыбкой, оделась и на прощанье легко, по-дружески ткнула меня кулаком в плечо.

— Ты хороший. Честно. Оставайся с нами подольше. Нам тут ещё не раз мышцы напрягать и травмы зарабатывать предстоит.

— Постараюсь, — ухмыльнулся я в ответ.

Дверь закрылась за ней, и в кабинете воцарилась тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов и гулом вентиляции. Запах ванили постепенно вытеснял все остальные — и пряный аромат Татьяны, и холодный дух Алисы. Кратковременная передышка, островок нормальности в бурном море, закончилась.

Ну всё, приехали. Сырок усвоился, доброта испарилась. Дальше — бой.

Я взглянул на часы. До прихода Алисы оставалось минут десять. И следующая схватка на очереди предстояла именно с ней. С этой молчаливой, холодной и, как я теперь знал, отчаянно сломленной Алисой.