Но сначала надо навести порядок. Нужно было вымести из своей квартиры все следы этого визита. Я взяла тряпку и ведро, отмыла пол в прихожей от грязных следов. Каждое движение было яростным.

Потом подошла к столу, где лежали варежки. Аккуратно, кончиками пальцев, словно они были опалены, я сложила их обратно в бумагу, но не завязывала лентой. Надела шубу, вышла на улицу и, выбрав чистый, пушистый сугроб у крыльца, принялась выбивать рукавицы. Не просто стряхивая снег, а с каким-то ожесточением, выбивая из шерсти самую память о ненавистном прикосновении и о словах. Пока снежная пыль не окружила меня облаком, а варежки не стали пахнуть только холодом и свежестью. Ленту я взяла новую, из комода, шелковую, цвета морской волны. Перевязала. Готово.

В оранжерее меня ждала работа. А это терапия. Первая партия зелени созрела. Мы с работниками, стараясь не помять нежные листья, аккуратно срезали ее, взвешивали и упаковывали в грубоватую бумагу, перевязывая ниткой. Работа кипела, пахло землей, травой и удовлетворением. Анна и другие украдкой поглядывали на меня, наверное, заметили следы утренних слез, но не спрашивали. Просто работали усерднее, окружая тихой, ненавязчивой заботой. Я была благодарна за это.

День пролетел в хлопотах. Развозка первой партии по магазинам, переговоры, проверка цветов и овощей. Физическая усталость постепенно вытесняла душевную дрожь, принося спокойствие.

Вечером, уже дома, я тщательно привела себя в порядок. Надела красивое синее платье, тщательно уложила волосы, чуть подкрасила глаза, чтобы скрыть остатки опухоли. Взяла сверток с варежками. Руки дрожали. Сердце бешено колотилось, предвосхищая и страшась предстоящего разговора.

Карета покатила по заснеженным улицам к мэрии. Огни в ее окнах горели ярко даже в такой час. Мэр явно засиделся на работе. У меня замерло сердце. А что, если он не один? Что, если…

— Нет, — сурово сказала я себе. — Никаких «если». Только правда.

Я расплатилась с извозчиком, сделала глубокий вдох морозного воздуха, и твердыми шагами направилась к знакомому входу. Мне нужно было увидеть его. Сейчас. И положить конец всем призракам как прошлым, так и тем, что могли прийти из будущего.

Я вошла в здание мэрии. Дежурный, занявший место Надин, узнал меня и лишь кивнул, махнув рукой в сторону лестницы:

— Наверху, в кабинете.

Сердце забилось так громко, что, казалось, эхо ударов разносилось по мраморным ступеням.

Дверь в кабинет была приоткрыта, пропуская узкую полоску теплого желтого света. Я постучала и, не дожидаясь ответа, осторожно вошла.

Дармир сидел за массивным столом, заваленным бумагами. Он потер переносицу, лицо в мягком свете лампы казалось усталым. Но когда он поднял взгляд и увидел меня, его глаза расширились, а затем засветились изнутри таким теплым, радостным золотом, что у меня перехватило дыхание.

— Белинда! — голос, хрипловатый от длительного молчания, прозвучал как самая нежная музыка.

Дармир одним плавным движением встал из-за стола, и через мгновение я уже была в его объятиях.

Он обнял меня крепко, я уткнулась лицом в его грудь, в мягкую ткань сюртука, вдыхая знакомый, успокаивающий запах. Губы коснулись моих волос, моего виска, а потом нашли мои губы. Это был поцелуй, полный радости от встречи. Нежный, но властный, сметающий все тревоги. Я отвечала с той же страстью, цепляясь за его плечи, как за единственную твердь в бушующем море. В этом прикосновении, в этой близости был целый мир, и он был настоящим.

Когда мы наконец разомкнули губы, Дармир не отпустил меня, лишь отодвинулся настолько, чтобы видеть лицо. Его большой палец нежно провел по скуле.

— Ты прекрасна, — прошептал он. — Но что-то случилось. Я чувствую, что ты… плакала.

Пришло время.

Во рту пересохло.

— Да, — выдохнула я, освобождаясь из объятий, но он тут же поймал мою руку, не давая отдалиться полностью. — Дармир, мне… мне нужно с тобой поговорить. Очень серьезно. Это важно.

Дракон тут же стал серьезен, брови чуть сдвинулись. Он кивнул, коротко и деловито.

— Говори. Я весь внимание.

Он подвел меня к дивану у камина, усадил рядом, не отпуская моей руки. Его тепло и ожидающий взгляд давали опору, но слова давались невероятно тяжело.

Мне было стыдно. Ужасно стыдно. Я опустила глаза на наши сплетенные пальцы и начала с самого начала. С той самой черной кареты, со своей ревности и неверия. Голос сначала дрожал, но я заставила себя говорить четко.

— … я последовала за ней. За Алитой. Я думала, что она… что вы… — я сглотнула комок в горле. — Это была подлость с моей стороны. Недоверие. Трусость. Я видела, как она вышла из кареты, я ждала… И я, дура, нафантазировала себе такое… — я сжала его руки сильнее. — Я должна была просто спросить у тебя, но я испугалась. Испугалась, что мои худшие опасения окажутся правдой. И вместо правды выбрала слежку и самоистязание. Ты должен знать, какой я бываю… слабой и глупой.

Я ждала разочарования в его глазах, упрека, легкой тени. Но вместо этого Дармир рассмеялся. Он поднес мою руку к губам и поцеловал костяшки пальцев.

— О, моя дорогая, бесценная Белинда. — Он снова рассмеялся, и в его смехе не было ни капли зла. — Я должен был догадаться! В тот день ты выглядела… необычно. Но знаешь что? — Его лицо стало серьезным, хотя в уголках глаз еще играли смешинки. — Да, лучше было бы просто спросить. Всегда. Спрашивай меня о чем угодно, кричи, требуй ответов, будь ревнивой южанкой, если хочешь, — он улыбнулся, — но будь смелой. Спрашивай. А слежка… — он покачал головой, — это пустая трата твоего прекрасного времени и нервов. Я всегда буду с тобой честен. Обещаю.

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова от облегчения. Но на душе все равно лежал камень. Самое страшное было впереди.

— Это не все, — прошептала я. — Есть кое-что похуже. Мое прошлое… Оно приехало сюда.

Взгляд Дармира мгновенно стал острым, как лезвие. Добродушие исчезло, осталась только концентрация дракона, оценивающего угрозу.

— Приехал мой бывший муж. Генри. Мы разведены, полностью. Но он… он нашел меня. Он был вчера в оранжерее, а сегодня утром в моем доме.

Я сжала его руку так, что у меня самой заболели пальцы.

— Он говорит, что это была ошибка, что он одумался, что любит меня. Он требует, чтобы я вернулась с ним. Он назвал мой дом дырой, мое дело — игрой в грязь… — голос срывался. — Он сказал, что ты… что ты наиграешься со мной и бросишь ради кого-то помоложе и красивее. Что я ему нужна такая, какая есть, а тебе нет. Он сказал, что останется в городе и будет ждать, когда ты… когда ты вытрешь об меня ноги.

Последние слова я выдавила из себя едва слышно, снова чувствуя, как предательские слезы подступают к глазам. Я рассказала все, не приукрашивая, не скрывая своих страхов и той неуверенности, которую его слова разбередили.

Когда закончила, в кабинете повисла тишина, нарушаемая только треском огня. Дармир не двигался. Его лицо стало совершенно непроницаемым, каменным. В голубых глазах плескалось что-то темное и опасное, чего я раньше не видела, но это был не гнев на меня.

Он медленно поднялся, подошел к камину, поставил руку на каминную полку и какое-то время смотрел на пламя. Потом обернулся. Его выражение смягчилось, когда он увидел мое испуганное лицо.

— Слушай меня внимательно, Белинда, — его голос был тихим, но в нем вибрировала сталь. — Во-первых, спасибо. Спасибо, что пришла и рассказала. Это было самое правильное и самое смелое, что ты могла сделать. Во-вторых, — он сделал шаг ко мне, — никто не имеет права приходить в твой дом и говорить тебе такие вещи. Никто. В-третьих, — он сел рядом, снова взял мою руку, и его прикосновение было твердым и надежным, — этот человек ошибается насчет меня. Я не собираюсь ни во что «играть». Я нашел то, что искал. И то, что у нас с тобой есть — это не игра. Это всерьез и навсегда. Поняла?

Я снова кивнула, на этот раз слезы потекли уже от облегчения и от этой безумной, всепоглощающей любви, которая вдруг хлынула, сметая последние сомнения.