Утром пришли еще трое. На этом штат моей оранжереи был укомплектован, а у меня появилось время вплотную заняться магазинчиком. Помещение для него я продумала заранее, и строители давно его сделали. Сейчас мне осталось только чуть прибрать в нем и расставить стеллажи так, как мне хотелось. Благо они были удобные, на колесиках, чтобы можно было загружать растения прямо внутри оранжереи и везти сюда на них.

Открывать магазин ради десятка пучков укропа я посчитала излишним. И немного подумав, поспешила на улицу. Нужно было проехать по магазинам и договориться о «рекламе». Я им предоставлю зелень для продажи на праздниках, а они расскажут о моем магазине, который я открою после Нового года. Устрою свой маленький праздник. Может, даже попрошу мэра перерезать ленточку.

Я хихикнула, представив это, и полезла из кареты наружу.

Через полдня у меня был заказ в десяти маленьких лавках и двух крупных и известных здесь магазинах. Мы договорились, что первую, затравочную партию, я предоставлю им через два дня, а после постараюсь поставлять зелень до самого праздника. Да, покрыть все потребности местных вряд ли удастся, но тем и лучше. Главное, создать спрос, а предложение я постепенно доведу до нужных объемов.

Счастливая и довольная я вернулась в оранжерею и с новыми силами приступила к «подкормке» своих подопечных магией.

Изменения, произошедшие с ними за время моего отсутствия, были заметны даже на глаз. На кустиках томатов висели крохотные зеленые помидорки. Огурец уже вовсю цвел мужскими цветами, значит, вот-вот появятся и женские. Розы, обещанные Алите, отрастили красивые, ровные побеги аж на десять сантиметров. Бутоны в полуроспуске по моим подсчетам появятся на них как раз к нужному дню, а значит, я все делаю правильно. Ну а моя зелень и вовсе не нуждалась в похвалах. Пушистая, ярко-изумрудная. Стоило коснуться листочков, и по помещению шел чарующий, пряный аромат. Пять огромных, стационарных стеллажей я перестала подпитывать. За эти два дня они наберут массу как раз настолько, чтобы появиться в магазине соблазнительным пучком. Еще пять кушали магию последний день. Ну и несколько десятков разновозрастных тянули силы с требовательностью маленьких детей. Сегодня Анна, одна из работниц, засеяла еще стеллаж. Так, чего доброго, у меня на цветы места не останется. Я улыбалась, крутясь вокруг цветов, и касалась пальцами листиков. Магия и так разливалась по помещению, прекрасно находя нужные растения, но так я тоже словно напитывалась силами от растений. Я была счастлива. Я была на своем месте.

— Леди Белинда, — показалась между стеллажами одна из работниц. Кричать они здесь себе не позволяли. Будто боялись, что растениям громкие звуки могут навредить, хотя я и объясняла, что цветы любят общение. Но моим работникам оказалось приятнее разговаривать с ними лично, тихим голосом. — К вам какой-то мужчина.

Внутри словно фейерверк взорвался. Дармир? Неужели выкроил еще немного времени?

Я бабочкой полетела к входу, слишком поздно сообразив, что дракон вряд ли стал бы просить кого бы то ни было предупредить о своем появлении. Нет, он бы нашел меня сам, устроив приятный сюрприз. Так кому же еще я могла понадобиться?

Но ответ нашелся быстро. Мужчина стоял у входа, одетый в теплую, но не местную куртку, и с некоторым интересом оглядывался вокруг. Казалось, его появление впустило в мой маленький, теплый мирок мороз с улицы. Я заледенела, застыла на месте сжавшись. По спине маршем прошлись колючие иголки. И даже сердце словно замедлилось от сжавшего его мороза.

В мой счастливый мир ступило давно забытое прошлое.

Передо мной стоял Генри Эйзел — мой бывший муж.

Словно ледяная вода хлынула на меня, облив с головы до ног, смывая всю теплоту и радость минувшей секунды. Воздух в оранжерее, еще мгновение назад наполненный ароматами жизни, вдруг стал густым, едким, невыносимым для дыхания.

Генри развернулся на звук моих шагов. Лицо, знакомое до боли, до тошноты, расплылось в улыбке, которая когда-то заставляла мое сердце трепетать, а теперь лишь заставила сжаться в комок ледяного ужаса.

— Белинда! Солнышко мое! — пропел бархатисто сладкий голос, отравленный ложью.

Генри широко раскинул руки, намереваясь обнять меня, как будто между нами не было разлуки, унижений, слез и этого долгого, трудного пути на север.

Инстинкт сработал раньше мысли. Я резко отпрыгнула назад, как от прикосновения раскаленного металла. Спина уперлась в край стеллажа с молодым базиликом, и горшок закачался. Я автоматически протянула руку, чтобы удержать его.

— Не подходи, — мой собственный голос прозвучал чуждо.

Генри опустил руки, притворно-обиженно приподняв брови. На его лице была маска сердечной радости, но в предательских глазах я уже видела знакомую смесь наглости и расчета.

— Как же так? Так встречать мужа после долгой разлуки?

Каждое его слово было иглой. Я выпрямилась, чувствуя, как по спине бежит дрожь от ярости, которая начинала растапливать лед внутри.

— Бывшего мужа, — поправила я четко, отчеканивая каждую букву. — Мы разведены, Генри. Ты получил бумаги. Или та девушка, с которой ты был «как в затмении разума», не дала тебе их прочесть?

Его лицо на миг исказилось, маска сползла, обнажив раздражение. Но он тут же взял себя в руки, приняв покаянный вид. Генри шагнул ко мне, и я снова отступила.

— Бел, милая, я был дураком! Ослепленным, глупым мальчишкой! — он заломил руки, и этот театральный жест вызывал теперь лишь горькую усмешку. — Это была ошибка, помрачение! Я очнулся и понял, что без тебя я ничто. Я искал тебя повсюду. Поехали домой, прошу тебя. Все будет как раньше. Я все улажу.

«Как раньше». Словно от удара в солнечное сплетение перехватило дыхание. «Как раньше» — это значит тихие слезы на кухне, пока он «задерживается на работе». Это пустые обещания и запах чужих духов. Это чувство, что ты мебель, которую можно отодвинуть, когда она мешает, и вернуть на место, когда стало скучно.

— Нет, — просто сказала я.

И почувствовала, как в этом слове крепнет сталь. Сталь, которую выковали северные морозы, тяжелая работа, собственные победы и… голубые глаза дракона, который смотрел на меня так, словно я была чудом.

— Я не поеду. У меня здесь дом. Дело. Жизнь. Убирайся, Генри. Убирайся из моей жизни. Окончательно.

Он замер, и его глаза, наконец, сбросили последние покровы притворства. В них вспыхнул холодный, упрямый огонек собственника, который не привык, чтобы его вещи от него уходили.

— Дом? — он с презрением окинул взглядом. — Эта ледяная скорлупа? Дело? Возиться с грязью? Белинда, очнись! Ты южанка! Тепло, солнце, вино, праздники — вот твое место! Не в этой… морозной дыре. Ты замерзнешь здесь, завянешь. Поехали домой. Я сам все устрою.

Он снова сделал шаг, уже более решительный. Его рука потянулась, будто чтобы схватить меня за рукав. Я отшатнулась так резко, что опрокинула небольшой горшок с розмарином. Земля рассыпалась по полу с тихим шелестом.

— Я сама разберусь, где мое место! — голос сорвался, в нем зазвучали стальные нотки, позаимствованные, кажется, у северного ветра. — И оно здесь. Я никуда с тобой не поеду. Уходи. Сейчас же.

Генри выпрямился. Его лицо стало жестким, непроницаемым. Взгляд скользнул по оранжерее, по стеллажам, по моим работницам, которые замерли вдалеке, понимая, что происходит нечто чужеродное и опасное.

— Хорошо, — сказал он тихо, и в этом «хорошо» не было ни капли согласия. — Я вижу, тебя здесь обработали. Отуманили. Ничего. Я сейчас устроюсь в этом… городишке. Сниму комнату. И мы с тобой, Белинда, уедем отсюда вместе. Вместе. Ты моя жена. Бывшая, не бывшая какая разница. А я… я просто муж, который хочет вернуть жену. Подумай об этом.

Он не стал ждать ответа. Повернулся и пошел к выходу той же уверенной, размашистой походкой, что и всегда. Дверь хлопнула, стукнула и наружная.

Я стояла, прижавшись к стеллажу, и не могла пошевелиться. Ароматы зелени, еще недавно такие радостные, теперь казались удушающими. В ушах гудело. «Ты моя жена». «Уедем вместе».