Найлза не научили ремеслу отца, поэтому он отправился искать работу в городе и почти сразу был схвачен за «дикий» вид. Люди, забравшие его с улиц, предложили ему работу. Но о такой работе не говорят вслух. Большинство делают вид, что её не существует.

В городе есть особняк с видом на замок и респектабельным владельцем. Но под его фундаментом, на акрах земли, дети всех возрастов работают на своеобразном «колесе». Их услуги — их тела, а потребители — взрослые. Особого рода взрослые — те, у кого редкий аппетит, о котором не говорят в приличном обществе.

— В детстве меня научили, как ложиться со взрослыми. И с мужчинами, и с женщинами. Мне показали пути удовольствия и утоления их аппетитов. Это ремесло, которому обучают для множества предпочтений.

Капли пота выступают у меня на шее, словно паучки, вылупляющиеся и бегущие по спине.

Для таких взрослых нет слова. По крайней мере, не в этом городе.

Он щадит меня, не вдаваясь в подробности своего первого раза, не рассказывая о приобретённых навыках. Но упоминает, что смог содержать семью, приносить еду и давать им всё необходимое.

Он адаптировался к новой жизни, где у него было только голое тело, нежеланные прикосновения, ласки и звуки чужих людей, которые могли быть родителями — даже дедушками и бабушками для юного Найлза.

Он справлялся, хотя приступы плача и мысли о самоубийстве посещали его после долгих изматывающих ночей.

Он выдерживал.

До шестнадцати лет.

— Я открыл своё новое предназначение в ту ночь, когда Шарлотта запросила мои услуги на три дня. Она щедро заплатила и даже предложила оставить мне украшения для моей матери. Но за эти долгие часы, в течение трёх дней и ночей, я быстро понял, что Шарлотта родилась мужчиной. — Его глаза стекленеют, будто его насильно тащат через воспоминание, которое он хотел бы забыть. — Я видел много странного в том особняке. Много. Тогда это не было самым странным, поэтому я не беспокоился. Шарлотта носила густой макияж, задавала правильные вопросы о моей жизни, о семье, осыпая меня комплиментами о том, каким красивым юношей я стал. — Он сжимает губы и вздыхает, как мужчина, признающийся жене в измене. Стыд заставляет его закрыть глаза, пока он подбирает слова. — Когда я расскажу, что было дальше… ты почувствуешь отвращение в глубине живота и больше не сможешь смотреть мне в глаза. Всё, что ты увидишь — это уродство того, что я сделал.

Впервые он выглядит человеком. Маленьким мальчиком, наивным и испуганным. Никакой маски Купидона. Даже мании пациента. Просто Найлз.

Прежде чем я успеваю открыть рот, чтобы возразить, он продолжает.

— Шарлотта оставила украшения и деньги на столе, когда наше время закончилось. Я был в восторге, увидев, сколько она переплатила… Пока не увидел оставленное для матери ожерелье. Золотая цепочка с медальоном, на котором был изображён младенец Купидон, стреляющий из лука. Когда я перевернул его, там было написано: «Гармония и Чарльз Оффборт». — Он смотрит на меня ожидающе, будто я должна понять скрытый намёк. — Чарльз Оффборт — мой отец. Он взял ожерелье, когда ушёл. Чарльз Оффборт стал Шарлоттой.

Любовь Купидона

Нет.

О Боже. Горячая слюна скапливается у меня под языком. Ногти впиваются в бёдра. Я задерживаю дыхание, запирая его в груди. В голове мелькают образы: Найлз проводит три дня с женщиной, у которой мужские гениталии. Его детство с отцом, который рубит дрова, укладывает его спать. И всё привело к этому.

— Найлз… — Моя челюсть не смыкается.

Закрой рот.

— Мир стал таким уродливым, не так ли? Любовь растворилась, как дым от сигары. Унеслась ветром. После этого я знал только отвратительную любовь. Такую, как у Шарлотты. Но настоящая любовь — нежная, сладкая, с пушистыми крыльями — она возрождается из пепла уродства.

Грудь горит от отвращения. Не к Найлзу, а к его отцу.

— Тогда я решил, что это моя миссия. Мой священный долг. Найти настоящую любовь и выкопать её из пепла.

Он рисует на губах грустную улыбку.

— Поэтому ты начал похищать людей? Запирать их в подвале на дни?

Сьюзиас рассказывала, что его поймали за удержанием молодых мужчин и женщин. Только по двое в подвале. Женщин насиловали, обоих морили голодом.

— Я подбирал пары. Убеждался, что они — родственные души. Затем похищал их, оставляя без выбора, кроме как найти любовь в тёмном и безнадёжном месте. Мужчина находил в себе смелость защитить женщину, в которую влюблялся.

— Но зачем?

Найлз бьёт кулаками по матрасу.

— Потому что я не могу жить в мире, где единственная любовь, которую я видел, была от таких, как Шарлотта!

И это я могу понять.

Так он справлялся с ужасом, наполнявшим его сердце.

— Сказав это вслух… ты понимаешь, почему твой разум цеплялся за образ Купидона?

Найлз хмурится, его взгляд становится жёстким.

— Ты всё ещё не веришь, что я Купидон, — обвиняет он с ноткой предательства в голосе. Он быстро отводит взгляд. — Кто я, если не любовь? — вздыхает он.

— Ты злишься и испытываешь отвращение к себе, — отвечаю я. — Ты должен простить не только отца, но и себя. Думаю, тот, кем ты был, — неизмеримо лучше этой новой личности, которую ты себе придумал.

— Почему ты так считаешь?

— Не у каждого хватит смелости и самоотверженности пойти на нечто гораздо хуже, чем просто неприятное, особенно в детстве, только чтобы спасти семью. — Я наклоняюсь ближе. — Я бы выбрала того человека в друзья, а не Купидона.

— Ты думаешь, мы друзья? — в его глазах мелькает надежда.

— Зависит. — Я усмехаюсь. — Ты Купидон или Найлз?

Он откидывает голову на стену.

— Найлз, — сдаётся он.

— Прежде чем я уйду, можно задать вопрос? — Он проводит пальцем по нижней губе и кивает. — Можешь рассказать что-нибудь о тринадцатой комнате?

Найлз расплывается в опасной озорной ухмылке.

«Я знал, что ты придешь за мной»

Страстью моего отца была архитектура.

Он построил наш дом на опушке тайного леса из красных дубов. Это было место, где скрывались потайные любы и секретные комнаты. Он говорил:

«Дом — не дом, если в нем нельзя спрятать свои тайны».

Перед тем, как его разум окончательно погрузился в безумие, он мечтал, чтобы мы жили в самом сердце дубового леса. Он хотел возвести дом на утесе над лагуной, вплетя в его основу самый большой дуб, сделав створ сердцем дома.

И теперь, снимая синюю форму лечебницы, чулки и кожаные туфли, я думаю — смогла бы я воплотить его мечту? У него наверняка остались чертежи.

Но моя спальня напоминает: это не моя жизнь.

Розовые атласные простыни, полупрозрачный балдахин, украшения, сверкающие в свете камина.

Найлз был прав.

Я предпочла бы любовь, которой не нужна пуховая постель.

Это — не моя жизнь.

Я снова стою в подвале.

Босые ноги мерзнут от каменного пола, кровь стекает с носа на подбородок. Я жду у маленькой двери, сидя под узким окошком. Ожидание прокалывает нервы — я и взволнована, и испугана, и жду с нетерпением.

Темнота пугает.

Я кричу.

Бью кулаками в дверь, умоляю спасти меня.

И вдруг — сквозняк, порыв ветра.

Дверь открывается.

Чья-то рука тянется ко мне.

— Ты спишь, как землетрясение, — доносится приглушенный голос.

Я переворачиваюсь на бок. Аурик?

— Или мне ворваться и разбудить тебя как следует? — спрашивает он из-за закрытой двери.

Я улыбаюсь сквозь сон.

— Заходи, подглядывающий.