Он приоткрывает дверь, выглядывает с хитрой усмешкой.

— Мне звонили, пока ты спала. Из «Изумрудного озера».

Тело мгновенно напрягается.

— Что сказали?

Аурик помешивает кофе, пожимает плечами.

— Хотят, чтобы ты встретилась с… Пациентом Тринадцать.

Во мне что-то взрывается — смесь визга и крика. Я вскакиваю с кровати, лихорадочно хватаю косметику.

Я счастлива. Больше, чем счастлива.

Каждая клетка тела ликует.

Почему?

Вот в чем вопрос.

Та комната в конце коридора. Та, куда не заходят даже конформисты.

Лишь Сьюзиас — и та вышла оттуда в слезах, на грани срыва.

Почему?

Мистическое притяжение? Шепот теней, зовущих разгадать тайну?

Возможно, всё сразу.

Щеки горят, пальцы покалывают.

— Похоже, это хорошие новости, — усмехается Аурик.

— Потрясающие.

Я качаю головой, не веря своему везению.

Это для тебя, Скарлетт.

— Я нервничаю, — говорю я.

В последний раз, когда я видела Чеккиса, его глаза были запавшими, с темными кругами, будто выдолбленными лодочками. Губы — потрескавшиеся.

Но теперь, когда он заговорил, утопления прекратились.

В щеках вернулся румянец, а в его грудных глазах — просвет.

— Я тоже нервничаю, — сочувствует он, но его тревога иная. — Мне не хватало наших разговоров.

Я улыбаюсь.

Я тоже скучала.

Печально, но факт: с некоторыми пациентами мне говорить приятнее, чем с «нормальными» людьми.

— Я тоже скучала, Чеккис.

Он смотрит на меня две секунды, сдерживая слова, которые не должен произносить.

— Мисс Скай… тебе не стоит заходить в ту комнату.

Я наклоняю голову.

— Почему?

— Если ты войдёшь туда… ты уже не будешь прежней.

Слова впиваются в живот, как лезвие.

— Почему ты так думаешь, Чек?

Он потирает сухие ладони, и раздается шелест, будто от бумаги.

— Если я расскажу… ты пообещаешь быть осторожной, а не любопытной?

Он торгуется за знание.

Я выпрямляюсь.

Мне нужно знать всё, прежде чем войду туда вслепую.

— Обещаю.

— Этот пациент… единственный, кто добровольно сюда лег. И… Совет боится его.

В животе тяжелеет, будто от куска сырого мяса.

— Откуда ты знаешь, что они его боятся?

— Шесть членов Совета. Вначале все навещали Тринадцатого. — Он хрустит костяшками, хмурится. — Но большинству хватило одного визита, чтобы больше не возвращаться. И принять все меры, чтобы он никогда не выбрался.

— Зачем кому-то добровольно ложиться сюда?

— Странно, да?

У меня был план.

Чеккис мог дать мне крупицы информации.

Но был еще один, кто знал больше всех.

Серн.

Конформистка, приставленная к Тринадцатому.

Она вышла из той комнаты с переломанной шеей и разрушенным рассудком.

Теперь она живет в отдельном крыле лечебницы.

Я стою в дверях, изучаю ее, прежде чем она замечает меня.

Ее темная кожа отливает серым даже в свете бра. Она рассеянно царапает растрепанный пучок волос, уставившись в каменную стену.

— На кого работаешь? — спрашивает она, не выходя из транса.

Хотя она не кричит, по хриплому голосу и широким глазам я понимаю: она была громкой.

Той, что рассказывает истории слишком оживленно.

Чьи слова звучат, как труба.

И несмотря на спутанные волосы и потрескавшиеся губы… Когда-то она была образцовой леди.

— Я работаю здесь, — отвечаю я.

Ее бровь дергается.

— А за тобой не следили?

Я моргаю. Следили?

— Хорошо.

Она опускает веки, и я понимаю: это не безумие. Она заточена в гробу депрессии.

— Серн, мне нужно задать тебе важный вопрос.

Я делаю шаг к кровати.

— Лучше бы тебе не двигаться дальше, — ее голос низок, как у женщины, преданной мужем. — Твое имя.

Я замираю.

— Скайленна.

— Скайленна? — Она неподвижна, как дуб зимой. — Это твое настоящее имя?

Я киваю.

Серн качается, словно лодка на волнах.

— И ты работаешь здесь?

— Да.

Она выдыхает.

— Это заняло меньше времени, чем я думала.

На миг в ее взгляде прояснение — будто все остальное было спектаклем.

— Что это значит?

Я прислоняюсь к стене, ощущая шероховатость камня.

— Не могу сказать. Они слушают каждое слово.

Ее темный палец стучит по белой больничной рубашке.

— Сегодня я встречаюсь с Тринадцатым. Мне нужны ответы.

У меня нет времени на игры.

Ее тело каменеет.

Глаза расширяются, губы дрожат.

— Пациент Тринадцать… — повторяет она, будто прокручивая мысли.

— Что-нибудь, что подготовит меня?

Ее глаза наполняются слезами, подбородок дрожит.

— Это… — голос срывается. — Скоро все закончится.

Я сглатываю.

Просто скажи что-нибудь!

— Правда, что он сломал тебе шею?

Она глубоко вдыхает.

— Что ты знаешь?

Она поворачивается, и теперь ее взгляд ясен, как вода перед купанием.

— Мисс Эмброз?

Я леденею. Я не называла свою фамилию.

— Не бойся. — Она смотрит прямо на меня. — Он ждал тебя.

Муза безумцев

Что-то не так в этих секундах, что поймали меня. Что-то странное.

Этот коридор изгибается, как позвоночник, скрюченный сколиозом, стены скрипят под тяжестью травм пациентов, а вентиляция выдыхает запах засохшего пота и аммиака. Мои ноги скользят по клетчатому полу, будто я плыву в теплой воде.

Я одновременно спокойна и охвачена паникой, завязанная в маленький розовый бантик.

Что-то похожее на бабочек бьется у меня внутри. Почти так, но сильнее. Это тяга из самой глубины. Она не просто велит мне идти — она требует ускорить шаг, поднимать колени выше, будто я преодолеваю невидимое течение. Будто крюк вонзился в мои ребра и тянет меня к тому, кто меня поймал. Будто в этом мое предназначение. То, чего я ждала всю жизнь.

Та дверь — массивная, усиленная, несокрушимая, как в тюремной камере — становится больше с каждым шагом. Наши шаги отдаются в унисон. Мне хочется сорваться в бег, но в то же время остановиться и продлить этот миг. Схватить его из ниоткуда, крепко сжать и навсегда запрятать в карман.

Если я просто увижу Пациента Тринадцать, пойму, почему все так помешаны на нем, — может, тогда я смогу забыть эту одержимость. Смогу спать спокойно. Смогу наконец думать о чем-то другом.

Или нет. Может, это только начало.

Мы останавливаемся в шаге от массивной металлической двери.

— Прежде чем войдем, — Сьюзиас неровно выдыхает, — я должна спросить еще раз. Ты абсолютно уверена, что хочешь встретиться с этим пациентом? — Я сдерживаю желание накрутить прядь волос на палец. — Потому что, если откровенно… Я бы не пожелала этой встречи даже злейшему врагу.

Это восхитительно. Ее потухший взгляд велит мне оцепенеть от страха. Но единственное, что я чувствую, — нетерпение.

— Я уверена.

Она кивает, не убежденная.

— У Пациента Тринадцать… редкое и глубоко тревожное расстройство. Его душа — или личность — разделена на две сущности. Та, что мы видим ежедневно, превосходит все, что ты можешь представить. Убийственная, гениальная, манипулятивная… жестокая. В мире не хватит слов, чтобы описать. — Она нервно хихикает, вытирая платком тонкий слой пота со лба. — Основная личность, как мы полагаем, — это его «укрощенная» версия. Но мы не видели ее с тех пор, как он сам добровольно лег в лечебницу четыре года назад. Мы считаем, что его мозг работает иначе. Это поразительно, правда, если бы не его опасность… Ученые города с радостью измерили бы границы его сознания…

— Как его зовут? Вы говорите «Пациент Тринадцать»…но у него должно быть имя, — перебиваю я. Понимаю, что это не самое важное из всего, что она сказала, но мне нестерпимо хочется знать.