— Не то чтобы я не находила это интересным, но какое это имеет отношение к тебе?

Дессин сужает глаза.

— Предыстория поможет тебе понять, с какой целью меня так жёстко тренировали. — Он замолкает, смотрит вниз и направо, будто прислушивается к чьему-то шёпоту. — Когда мне было шесть, меня привели в бункеры Демехнефа. Меня учили всем языкам, всем видам боевых искусств, анатомии, психологии, оружию, химии — всему, что могло сделать меня совершенным оружием. Я освоил всё за несколько недель. Обычному человеку потребовалась бы целая жизнь, чтобы выучить половину того, что знаю я. Исследования показали, что я активировал части мозга, которые работают на другой частоте, чем у обычных людей. Помимо интеллектуальной подготовки, меня готовили выдерживать экстремальную боль. Эти тренировки длились по три-четыре часа каждый день на протяжении одиннадцати лет. Если сложить все процедуры здесь, в «Изумрудном озере», они даже близко не сравнятся с тем, что я пережил в детстве. Но они сделали меня сильным, выносливым, способным. К восьми годам я мог обезвредить любого солдата, перехитрить любого учёного и вытерпеть больше боли, чем любой живой человек. Когда они поняли, что солдата такой силы невозможно контролировать, они стали искать слабость. Чтобы держать меня в узде.

— И они нашли её?

Я знаю, что ответ — нет. Но не могу не спросить.

— Да, — говорит он с предельной серьёзностью. — Несмотря на мои попытки скрыть это, они не колебались использовать это против меня, когда обнаружили. Поэтому мне пришлось уйти.

— И прийти сюда? Почему, из всех мест, ты выбрал именно это?

— У Демехнефа и Сурвива есть соглашение. Они не имеют власти друг над другом, если не нарушают законы. То есть, по закону, Демехнеф не может протянуть руку в эту лечебницу, чтобы забрать меня. Они могут следить за мной. Могут отправлять шпионов. Но не могут прикоснуться.

— Так твой план — гнить в этой клетке? Доживать свои дни, проходя ужасные процедуры?

Немыслимо, что тренировки Демехнефа были хуже, чем эта лечебница.

Я думала, что хуже уже не бывает.

Думала, что это врата в ад, где танцуют демоны и охотятся на слабые умы.

Меня окутывает печаль.

Такова жизнь Дессина.

Он улыбается мне.

— У меня нет намерения оставаться. Моя причина быть здесь тройственна. Во-первых, как я уже сказал, здесь Демехнеф не может мной управлять. Во-вторых, я выигрываю время для грандиозного плана. И, в-третьих, самое важное… я пока не решаюсь сказать вслух.

Из моего горла вырывается стон.

— У меня так много вопросов. — Я провожу указательным пальцем по линиям на ладони. — Но знаю, что если задам их, ты не ответишь.

— Так же, как ты не готова отвечать на вопросы о Скарлетт.

Он произносит её имя осторожно, с мягкостью, которая не может сломать или повредить такое хрупкое слово.

— Какую слабость они обнаружили, Дессин?

Он глубоко вдыхает, ища способ ответить.

— Очень давно предыдущий хозяин этого тела… нашёл то, ради чего стоит жить.

Я смотрю на него.

Внутри моей груди железный прут тянется к Дессину.

Сила, пытающаяся взорваться.

Восхождение на большую высоту.

Борьба с бурей, которая ещё не пришла.

Хотела бы я понять, почему у меня такие странные чувства, когда я рядом с ним.

От определённых его слов. От определённых взглядов в мои глаза.

— Скайленна, я должен спросить об этом. Не потому что хочу, а потому что должен… Аурик когда-нибудь прикасался к тебе?

Мои глаза расширяются. Я возвращаю себя из чёрной дыры, в которую провалилась.

— Что у тебя с ним? — Моё сердце бьётся с частотой крыльев колибри. — Ты ведёшь себя, будто вы смертельные враги.

— Прикасался?

Я запрокидываю голову, расслабляя мышцы, напряжённые вокруг позвоночника.

— Что именно ты имеешь в виду под «прикасался»?

По резкому контуру его челюсти играют мышцы, сжимаясь от раздражения.

— Он брал тебя в свою постель?

Сама мысль вызывает у него отвращение, заставляя брови сдвинуться, а губы сжаться в тонкую линию.

Его веки дрожат, как если бы он смотрел на солнце.

— Что… — Я не могу закончить мысль.

Это кажется личным на другом уровне.

Это как-то подтверждает, что для него я женщина, а не просто друг или пациентка.

Я — женщина, он — мужчина, и он хочет знать, была ли я с кем-то близка.

Во мне вспыхивают бабочки, порхающие по венам.

— Нет.

Это не его дело. Мне даже не стоит отвечать.

Но по непонятной мне причине я рвусь сказать ему.

— То есть ты никогда…

— Никогда, — шепчу я, будто само слово — интимное, личное, только для его ушей.

Никогда.

Я никогда не позволила бы ему прикоснуться ко мне.

У меня никогда не было такого желания.

Его плечи расслабляются, он делает неслышный выдох.

— Зачем тебе нужно было спрашивать?

— Он причинит тебе боль, — говорит он. — Как Джек.

Я качаю головой.

— Нет, не думаю, что он способен. Меня куда больше беспокоит его друг, Мастен.

Я снова задаюсь вопросом, зачем Мастен хотел провести со мной день.

Действительно ли это было предложение мира? Или ещё один способ напугать?

— Он снова был рядом сегодня, — констатирует он.

Я ожидала, что это прозвучит как вопрос, но он говорит это жёстко.

— Да.

Он опускает взгляд. Обдумывает что-то.

— Ты останешься до темноты?

— Полагаю, да. Ты не оставил мне выбора.

Я ухожу после полуночи, когда полная луна заливает гравийную дорожку серебристым светом.

В воздухе пахнет пионами и успокаивающим дымком от костра.

В какой-то момент Иуда вызвал меня в коридор, где предупредил о последствиях действий Дессина.

После такого поведения должны последовать процедуры, и он попросил меня сообщить ему об этом.

Я поняла: если Иуда говорит это мне, значит, он не может это предотвратить.

Дессин принял последствия с лёгкостью.

Остаток вечера мы не испытывали недостатка в темах для разговоров.

Мы разделили тарелку фруктов, и он рассказал о своей любви к природе, о том, что спать под крышей для него не привлекательно.

Потом на ужин мы ели индейку, копчёные сосиски и жареный картофель.

Мы установили правило: нельзя задавать вопросы друг другу, не так, как в нашей игре.

Этот вечер был для друзей.

Домашние правила

Желание спать ведёт меня сквозь тёмные коридоры особняка.

Полвторого ночи, и я боюсь, что Аурик дожидался меня.

Я бреду в гостиную босиком, с ноющими мышцами, оглядываюсь и понимаю, что здесь была Дарси, горничная Аурика. Белые мраморные полы вымыты и натёрты до блеска. Полки протёрты от пыли, камин почищен.

Захожу на кухню и нахожу бутылку бурбона — теперь она пуста.

Голова бессильно опускается.

Вид пустой бутылки всегда пугал меня в детстве. Это означало, что отец где-то бродит по дому, жаждет выпить и злее, чем когда-либо.

Я поднимаюсь по винтовой лестнице и заглядываю в щель его двери.

Аурик сидит на краю кровати, склонившись над небольшим ведром. Без рубашки, в чёрных трусах, обтягивающих бёдра, и с непривычно растрёпанными чёрными волосами.

Я думаю рвануть обратно в свою комнату, запереть дверь и притвориться, что спала всё это время.

Но не могу оставить его, когда ему плохо.

Открываю дверь левой рукой, и он резко поднимает голову.

Я мягко улыбаюсь и вхожу.

— Надеюсь, тебя не твоя же готовка так вымотала, — шучу я.

Он ставит ведро на пол. Я стараюсь не заглядывать внутрь.

Он усмехается и кивает.

— Было бы логично, да? Я единственный, кто ел то, что приготовил. — В его тоне — жёсткая горечь, как айсберг, рассекающий корабль.

— Прости… Но сегодня я действительно много работала.

Я остаюсь у двери, внезапно ощущая дрожь, исходящую от него.

Он встаёт, сгорбив спину и опустив плечи. Не поднимает головы, но глаза яростно пытаются сфокусироваться на мне.