Теперь, как никогда, мне нужно доказать свою искренность.

Я прочищаю горло.

— У тебя гидротерапия через пять минут, да?

Его выражение лица мстительное, глаза широко раскрыты, лицо красное. Он моргает, смахивая слезу, тихо катящуюся по щеке.

— Да, — рычит он.

— Тогда пойдём?

Я жестом подзываю санитаров. Найлз не говорит ни слова. Он смотрит сквозь меня, будто я — комок грязи на подошве его ботинок.

Мои ноги дрожат, пока мы идём, кожа на лбу горит от предвкушения. Позади меня появляется Меридей с усмешкой.

— Наконец-то до тебя доходит! Болтовня — пустая трата времени. Это... — она указывает на дверь в кабинет гидротерапии —...единственный способ исправить поведение.

Я отказываюсь встречаться с её тёмными, разочаровывающими глазами.

— Тогда почему бы тебе не остаться на представление?

Я тщательно подбираю слова, стараясь, чтобы нервозность не просочилась в голос.

Она пожимает плечами и следует за мной.

Мы заходим в холодную комнату, где слышно, как вода капает из крана на кафельный пол. Естественный свет струится через матовые окна, толстый шланг валяется на полу.

Найлз стоически стоит в дверях, принимая обстановку, как солдат, идущий в бой. Но его руки дрожат, а шея покрыта испариной. Видимо, неважно, как часто тебя подвергают процедуре — страх каждый раз окутывает душу одинаково.

Но он не знает, что сегодня я не позволю ему идти на поле боя. Нет, сегодня я вооружилась для передовой.

Найлз смотрит на меня со злобой, жгучей, как удар кнута. Под этим взглядом он снимает рубашку, обнажая мускулистую грудь.

Я поднимаю руку, останавливая его. И он, и Меридей замирают.

Я смотрю на шланг, предназначенный для унижения пациентов. Долго смотрю. Затем, начиная с туфель, снимаю свою одежду.

— Что это значит? — ахает Меридей.

Найлз молчит. Он наблюдает в шоке.

Я снимаю платье и бросаю его в сухой угол. Затем лифчик и трусики. Не могу сдержать дрожь и замешательство. Эта процедура мне знакома. Отец заставлял меня раздеваться догола и сидеть в холодном подвале в наказание за слёзы.

Я глотаю воспоминание, как таблетку, застрявшую в горле. Холодный воздух ласкает кожу, как лезвие ножа. Я подхожу к стене и встаю в позу, типичную для пациентов: одна рука прикрывает грудь, другая — нижнюю часть живота.

— Начинай, — приказываю Меридей.

Она стоит с открытым ртом. Ледяная вода собирается вокруг моих ног, я напрягаю все мышцы, получая первое предвкушение дискомфорта.

— Ты с ума сошла?!

— Возможно.

— Что ты пытаешься доказать?

Меридей переводит взгляд между мной и Найлзом. Я в последний раз смотрю на него. Злоба рассеялась, сменившись ужасом.

— ДЕЛАЙ! — кричу я. Голос эхом разносится по комнате. С каждой секундой мне становится холоднее, и я внезапно хочу, чтобы это поскорее закончилось.

Без лишних слов Меридей хватает шланг и направляет на меня. Мы обмениваемся взглядом. Взглядом, от которого ноги деревенеют, а щёки лишаются крови.

Ей это понравится.

Она дёргает рычаг, и струя бьёт в меня, как молния, ударяющая в дерево. Меня сбивает с ног, тело крутится в воздухе, щекой я ударяюсь о стену. Удар по носу заставляет глаза наполниться слезами. Во рту — вкус крови, смешанный с солёными слезами. Холодная вода словно иголки впивается в кожу. Я пытаюсь не показывать слабость, но напор слишком силён, температура граничит с замерзанием, а невозможность дышать невыносима.

Я кричу, когда вода попадает в рот, крошечные брызги проникают в лёгкие.

Паника от чувства утопления охватывает меня. Я откашливаюсь, поворачиваюсь к стене, чтобы избежать прямого потока. Мне удаётся прочистить дыхательные пути, но это неважно — вода отражается от стен и летит со всех сторон.

Сосредоточься. Сосредоточься на том, когда это закончится.

Но я теряю чувство времени. Не могу сказать, длится это тридцать секунд или три минуты. Незнание распространяет панику по телу, как вирус, впрыскивая дозы обречённости.

Я слышу, как мои колени ударяются о кафель, когда я падаю. Прикрываю голову руками, пытаясь найти позу, в которой будет менее больно. Это помогает дышать, а значит — кричать. Я кричу снова, громче, чем раньше, пока крик не переходит в стон.

Вода выключается.

Кожа горит, давление не отпускает. Тело трясёт, как стёкла после раската грома. Что-то тёплое оборачивается вокруг плеч, окутывая меня. Облегчение, как старый друг, прогоняет ужас. Я поднимаю голову и вижу члена совета Иуду — он закутывает моё голое тело в большое белое полотенце.

Найлз потерял румянец, его кожа посерела, глаза широко раскрыты, полны слёз.

Иуда смотрит на Меридей.

— Отведи Найлза обратно в палату.

Она смотрит на Иуду, рот открыт, затем фыркает в мою сторону.

— Тебе обязательно нужно привлекать внимание?

— Это Его Благородие, — поправляет её Найлз, выходя с Меридей.

Иуда помогает мне встать и отворачивается, пока я одеваюсь. Я не могу перестать дрожать. Сильно дрожать.

Вытираюсь и натягиваю платье.

— Чья это была идея? — наконец спрашивает он.

Я вытираю полотенцем мокрые волосы.

— Моя.

— Это не было каким-то ритуалом посвящения?

Значит, он знает, какова Меридей.

— Нет.

— Тогда зачем ты это сделала? — отрывисто спрашивает он.

— Я хотела доказать свою точку.

— Это я понял. Какую именно?

Я подхожу, давая понять, что он может повернуться.

— Они должны знать, что могут мне доверять. Как я могу ожидать, что они откроются мне, расскажут о своих страхах и боли, позволят помочь, если я для них — чужак?

У него лицо священника и учёного библиотекаря — спокойное и любопытное.

— Довольно радикальный способ доказать точку зрения.

Он хмурит брови.

— Это радикальные случаи.

И перед тем, как мы уходим, мне кажется, что в его глазах — искра гордости.

Я вхожу в палату Найлза, как оголённый нерв. Раздетая. Ношу свой страх и травму на шее, как петлю. И я знаю, он это видит.

— Мне так жаль. Ты терпишь это ежедневно, а я лишь раз. Я… мне так жаль.

Я воздерживаюсь называть его Найлзом, зная, что ему это не нравится. Но и называть его «Его Благородие» сейчас я не могу, поэтому обхожусь без имени.

— Не могу поверить, что ты сделала это ради меня.

Его глаза всё ещё блестят от слёз, что недавно текли свободно.

— Я сделаю это снова… Если потребуется.

— Почему ты здесь? — Его глаза сужаются, в уголках морщинки.

— Я пришла спасти вас. Я хочу прекратить жестокость здесь.

— Зачем?

— Ты помнишь ассистентку по имени Скарлетт?

Её имя всё ещё колит незаживающую рану в груди.

— Девушку, которая выглядела, как ты. — Я киваю. — Говорят, ты убила её.

Он изучает меня, будто наши роли поменялись.

— Когда она была жива, она нашла цель — остановить эти процедуры. Она хотела, чтобы здесь относились к людям по-человечески. И когда она умерла, я уверена, это было её последнее желание. Я должна это сделать.

Его руки скручиваются на коленях, будто он выжимает мокрое полотенце. Обычно его язык тела излучает уверенность, но сейчас — нервозность.

— Ты хочешь, чтобы я рассказал тебе ужасные моменты своей жизни. Те, за которые меня осуждают. Но я не люблю осуждения. Осуждение — противоположность любви.

Но он всё равно рассказывает.

Он рассказывает, как его семья жила на окраине города, отец работал лесорубом, а мать покалечилась в несчастном случае с топором. Но в итоге отец ушёл, и им не на что было жить. У Найлза было двое братьев и сестёр, а также больная мать, о которых нужно было заботиться.

На этом моменте он осторожно поднимает на меня взгляд, в глубине зрачков — предостережение.

— Меня могут тихо казнить за то, что я расскажу дальше.

Я уверяю его, что хотя это место и небезопасно, я — безопасна.