— Старик Мартин, — тут же ответил Лукас, который знал в городе всех. — Он живет за рынком. Но он берет дорого.

— Хорошая работа стоит хороших денег, — отрезала я. — Идем к нему.

Старик Мартин оказался кряжистым мужичком с хитрыми глазами и руками, похожими на корни старого дуба. Он выслушал меня, с сомнением пожевывая травинку.

— Крышу твою знаю, — проскрипел он. — Роланд латал ее в прошлом году. Да там латать — что мертвому припарки. Там перестилать все надо. Черепицу новую класть.

— Сколько? — прямо спросила я.

Он прищурился, оценивая меня.

— Работа да материалы… золотой. И ни медяком меньше.

Золотой. Целая золотая крона. Это была огромная сумма. Но я вспомнила ту холодную каплю на своем лбу.

— Хорошо, — кивнула я, не моргнув глазом. — Когда сможете начать?

Он аж травинку выронил от удивления. Очевидно, он назвал цену с запасом, ожидая, что я буду торговаться и плакаться.

— Д-да хоть завтра, — пробормотал он, опешив. — Как раз заказ закончил.

— Договорились. Вот вам аванс, — я отсчитала ему несколько серебряных монет. — Остальное — по окончании работы.

Следующим пунктом был стекольщик. Его мастерская была маленькой и пахла горячим стеклом и известью. Здесь я заказала два небольших, но настоящих стеклянных окна. Не идеально прозрачных, с пузырьками и неровностями, но это было настоящее стекло, а не бычий пузырь. Оно пропускало свет.

Пока я делала «крупные» покупки, я отправила Лукаса и Тобиаса с отдельным заданием.

— Мне нужны три кровати, — сказала я им, вручая кошелек с серебром. — Не лежанки, а кровати. С деревянной рамой. И три матраса, набитых не соломой, а шерстью. И три теплых одеяла. И подушки. Найдите лучшего столяра и лучшую швею. Торгуйтесь, как будто от этого зависит ваша жизнь. Поняли?

— Есть! — гаркнул Лукас, отдавая мне честь, как заправский вояка. Они умчались, страшно гордые своей миссией.

Я вернулась домой, а уже к обеду наш двор превратился в строительную площадку. Старик Мартин со своим помощником уже разбирали старую, прогнившую крышу. А вскоре приехали и мальчишки на телеге, которую они наняли у возницы.

— Элис, смотри! — кричал Тобиас, спрыгивая на землю. — Мы все купили!

Они привезли три простые, но крепкие сосновые кровати, пахнущие свежей стружкой. Три толстых, упругих матраса и три тяжелых шерстяных одеяла в синюю клетку. И шесть настоящих подушек, набиттых гусиным пухом.

Я потрогала мягкую, колючую ткань одеяла. Пощупала упругий матрас. И почувствовала, как к глазам подступают слезы. В моей прошлой жизни я спала на ортопедическом матрасе за бешеные деньги и принимала это как должное. А здесь… здесь простая шерстяная набивка казалась верхом роскоши.

— Вы молодцы, — я обняла их обоих. — Вы настоящие хозяева.

Мы затащили кровати в дом. Выбросили старые, вонючие соломенные тюфяки. Поставили кровати по обе стороны от очага. Застелили их. Комната тут же преобразилась. Она перестала быть просто ночлежкой. В ней появился уют.

Весь день над нашими головами стучали молотки. Мартин работал быстро и на совесть. К вечеру, когда стекольщик принес и вставил в оконные проемы наши новые окна, крыша была готова.

Солнце уже садилось, и его последние, косые лучи хлынули в комнату сквозь чистое стекло, заливая все золотистым светом. Я стояла посреди комнаты и смотрела. Смотрела на ровный, не протекающий потолок. На окна, сквозь которые было видно небо. На две аккуратные кровати с теплыми одеялами.

Лукас разжег огонь в очаге. Мы сварили густую похлебку с мясом и сели ужинать. За окном завывал ветер, но в нашем доме было тепло и светло. Не было сквозняков. С потолка не капало.

После ужина Тобиас тут же забрался в свою новую кровать.

— Мама! — позвал он меня. — Иди сюда!

Я подошла. Он лежал, укутавшись в одеяло до самого носа, и блаженно улыбался.

— Она такая… мягкая! — прошептал он. — И такая теплая!

— Спи, мой хороший, — я поцеловала его в лоб.

Он уснул почти мгновенно, впервые за долгое время в настоящем тепле и комфорте.

Лукас тоже забрался в свою кровать. Он долго лежал молча, глядя в потолок, на котором плясали отсветы огня.

— Элис, — сказал он тихо. — Спасибо.

— За что?

— За… все это. За кровать. За то, что не выбросила меня тогда на улице.

— Спи, Лукас, — мягко сказала я. — Ты все это заслужил. Ты это заработал.

Я погасила свечу и легла в свою кровать.

Тело, привыкшее к жесткой соломе, утонуло в мягкости шерстяного матраса. Я натянула на себя колючее, но такое теплое одеяло. Я слышала ровное дыхание спящих мальчишек, треск поленьев в очаге и вой ветра за окном. Но ветер был там, снаружи. А здесь, внутри, было тихо, тепло и безопасно.

Это был не просто отремонтированный дом. Это был наш дом. Настоящий. Который мы построили сами. Не из досок и черепицы, а из своего труда, своего упрямства и своей надежды.

Я закрыла глаза, и впервые за все время в этом чужом, страшном мире я почувствовала себя дома. По-настоящему. И это было самое сладкое чувство на свете. Я заснула глубоким, спокойным сном, впервые не боясь, что завтрашний день принесет новые беды. Завтрашний день принесет новую работу. Но теперь у нас было место, куда хотелось возвращаться. Наша маленькая, теплая крепость.

Утро после первой теплой ночи было другим. Я проснулась не от холода, а от яркого солнечного света, который заливал комнату сквозь наши новые окна. Я выспалась. Впервые за много месяцев я чувствовала себя отдохнувшей, полной сил!

Ремонт в доме изменил не только обстановку. Он изменил нас. Тобиас перестал ежиться и стал больше смеяться. Лукас ходил с таким важным видом, словно он как минимум владелец замка. Мы все стали спокойнее, увереннее.

Но была одна проблема, которая никуда не делась. Время.

Наш бизнес рос. Заказ от леди Илзы на торт ко дню рождения лорда принес нам еще больше славы и денег. Теперь к нам обращались не только за выпечкой на каждый день, но и за праздничными заказами. Я едва успевала. Мой день был расписан по минутам: подъем затемно, замес, выпечка, продажа, закупка, уборка, снова замес…

А Тобиас… Мой маленький сын был предоставлен сам себе. Конечно, Лукас присматривал за ним, когда мог. Но Лукас был моим подмастерьем, он был занят в пекарне почти так же, как и я. Тобиас большую часть дня проводил один или с ватагой таких же уличных мальчишек. Он был накормлен, одет, но ему не хватало… внимания. Материнского тепла.

Я видела, как он ждет вечера, чтобы просто посидеть рядом со мной, пока я работаю. Как он пытается помочь, путаясь под ногами. Я чувствовала себя виноватой. Я зарабатывала деньги на его будущее, но при этом теряла его настоящее.

Однажды вечером я вернулась с рынка, нагруженная мешками с мукой и сахаром. Я была уставшая, злая. Тобиас выбежал мне навстречу.

— Мама, мама, смотри! — он гордо протянул мне букетик из осенних листьев и полевых цветов.

— Очень красиво, милый, — сказала я, пытаясь протиснуться в дом. — Только отойди, пожалуйста, я сейчас все уроню.

Он отступил, и улыбка сползла с его лица. Он просто хотел поделиться со мной своей маленькой радостью, а я… я отмахнулась от него. Я прошла мимо, с грохотом опустила тяжелые мешки на пол и вытерла пот со лба. И только тогда обернулась.

Тобиас стоял в дверях, все еще сжимая в руке этот несчастный букетик. Его плечи поникли, а в глазах стояли слезы, которые он из последних сил старался не пролить. Он выглядел таким маленьким и одиноким в этом большом, теперь уже теплом, но пустом без меня доме.

Меня словно ледяной водой окатило. Что я делаю? Я спасла нас от голода, да. Я дала нам крышу над головой. Но я теряю самое главное. Я превращаюсь в машину для зарабатывания денег, забывая о том, ради кого я все это затеяла.

Я бросилась к нему, упала на колени, не обращая внимания на боль в уставших ногах, и прижала его к себе.