— Да, милый, — прошептала я. — Самая лучшая.

Мы съели почти половину первого каравая, прежде чем смогли остановиться. Желудки, привыкшие к голоду, были в шоке от такого пиршества. Я сидела на табуретке, привалившись спиной к теплой печи, и смотрела на Тобиаса. Он сидел напротив, счастливо икая, и гладил свой округлившийся животик. Впервые за все время, что я его знала, он выглядел по-настоящему сытым и довольным.

— Мама, а второй мы тоже съедим? — спросил он мечтательно.

Я посмотрела на оставшиеся полтора каравая. Они остывали на столе, и аромат от них все еще наполнял пекарню. Соблазн был велик. Просто съесть все, забыть о проблемах и хотя бы на один день почувствовать себя сытыми и беззаботными.

Но одна-единственная медная монета, одиноко лежавшая в моем кармане, отрезвляла. Этого не хватит на новую муку. А без муки не будет хлеба. И мы снова вернемся туда, откуда с таким трудом начали выбираться.

— Нет, милый, — я покачала головой, поднимаясь. — Второй и половинку этого мы попробуем продать.

Тобиас удивленно посмотрел на меня.

— Продать? Кому?

— Людям в городе. На рынке. Им ведь тоже нужен хлеб. Если мы его продадим, у нас будут деньги, чтобы купить еще муки. И может быть, даже немного овощей на похлебку. Настоящую, густую похлебку.

При упоминании густой похлебки его глаза загорелись.

— С морковкой?

— И с морковкой, и с луком. И может, даже с кусочком мяса, — добавила я, хотя сама в это не очень верила. — Но для этого нам нужно поработать.

— А наш хлеб купят? — в его голосе проскользнула нотка сомнения. — Он же… немного подгорел.

Он был прав. Наши караваи были далеки от идеала. Корявые, с подпаленным боком. Я знала, что на рынке, скорее всего, есть пекари, чей хлеб выглядит куда аппетитнее.

— Знаешь, Тоби, — я присела перед ним, — иногда самое вкусное прячется в не самой красивой обертке. Наш хлеб — честный. Он теплый. Он пахнет домом. И кто-нибудь обязательно это почувствует.

Я и сама не знала, верила ли я в свои слова. Но нужно было пробовать. Любой шанс.

— Что мне делать? — он был готов к новым подвигам.

— Найди в сарае старую тележку. Папину. А я пока заверну хлеб, чтобы он не зачерствел.

Пока Тобиас возился во дворе, я нашла в сундуке самый чистый кусок льняной ткани и бережно завернула в него остывшие караваи. Тележка, которую притащил Тобиас, была под стать всему нашему хозяйству — старая, с рассохшимися досками и одним колесом, которое скрипело так, словно его не смазывали со дня сотворения мира.

Мы погрузили наш драгоценный товар. Я взялась за ручки.

— Ну, с богом, — пробормотала я себе под нос и покатила тележку к воротам.

Скрип колеса был оглушительным. Мне казалось, что вся улица слышит, как вдова Элис везет на продажу свой первый, неказистый хлеб. Я чувствовала на себе взгляды. Те же самые соседи, что вчера смеялись над моим дымом, теперь с любопытством пялились из-за заборов. Я видела в их глазах смесь удивления и насмешки. Я заставила себя поднять голову выше и смотреть прямо перед собой.

Дорога до рынка показалась мне вдвое длиннее, чем вчера. Тележка была тяжелой, руки гудели, а каждый скрип колеса отдавался уколом стыда в сердце. Мне приходилось тащить эту развалюху по грязным улицам, чтобы продать пару булок хлеба. Это было… унизительно.

Но потом я смотрела на Тобиаса, который шел рядом, изо всех сил стараясь сохранять важный вид, и стыд отступал. Я делала это не для себя. Я делала это для него.

Когда мы наконец добрались до рыночной площади, я растерялась. Где встать? Все лучшие места, конечно, были заняты. Вот раскинул свой шатер мэтр Ганс, тот самый мельник. У него на прилавке горой возвышались пышные, идеально круглые, присыпанные мукой караваи. Рядом торговала краснощекая женщина, ее лоток ломился от сладких булочек с маком и медовых пряников, источавших умопомрачительный аромат. Чуть поодаль стоял еще один пекарь, его хлеб был темным, ржаным, с хрустящей, потрескавшейся корочкой.

Их товар был красив. Их прилавки были добротными. У них были свои покупатели, которые подходили, здоровались, привычно протягивали монеты.

А у меня… у меня была скрипучая тележка и полтора корявых каравая.

— Мама, куда мы встанем? — тихо спросил Тобиас, чувствуя мою нерешительность.

— Куда-нибудь… на край, — пробормотала я, толкая тележку в самый конец ряда, где уже почти никого не было. Здесь торговали какой-то зеленью старушки и сидел босой мальчишка, продавая пучки хвороста.

Я сняла с хлеба ткань, расстелила ее на тележке и выложила свой товар. На фоне идеальных караваев конкурентов мой хлеб выглядел просто жалко.

И началось ожидание.

Люди проходили мимо. Бросали на меня и мою тележку беглый, равнодушный взгляд и шли дальше, к привычным, проверенным пекарям. Некоторые задерживались на мгновение, но, рассмотрев мой подгоревший каравай, кривили губы и ускоряли шаг.

Тобиас сначала пытался зазывать покупателей.

— Свежий хлеб! Теплый хлеб! — кричал он тоненьким голоском, но его никто не слушал.

Через час он устал и приуныл. Он сел на землю, прислонившись к колесу тележки, и молча смотрел на проходящие мимо ноги.

Пекари-конкуренты тоже заметили меня. Краснощекая булочница, фрау Марта, как я услышала ее называли, громко разговаривала со своей соседкой, то и дело поглядывая в мою сторону.

— Ты посмотри на нее, — шипела она, достаточно громко, чтобы я слышала. — Вдова Роланда. Совсем с ума сошла. Кто ж такие угольки купит? Позорище одно.

Я сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Хотелось подойти и высказать ей все, что я о ней думаю. Но я промолчала. Драка на рынке — это последнее, что мне было нужно. Я просто стояла, окаменев от стыда и бессилия, и делала вид, что не слышу.

Солнце поднялось выше. Стало жарко. Мой хлеб, который утром был таким свежим и ароматным, начал черстветь на ветру. Надежда таяла с каждой минутой. Я уже была готова сдаться. Собрать свои непроданные караваи и уйти домой, признав поражение.

Именно в этот момент ко мне подошла старушка.

Она была маленькая, сгорбленная, в темном платке и потертой шали. Ее лицо было покрыто сеткой глубоких морщин, а глаза, выцветшие от времени, смотрели с какой-то тихой печалью. Она остановилась у моей тележки и долго молча смотрела на хлеб.

— Это ты, дитя, испекла? — спросила она наконец. Голос у нее был тихий, шуршащий, как осенние листья.

— Я, мэтр, — кивнула я, не ожидая ничего хорошего. Сейчас и она скажет, что это угольки.

— Пахнет хорошо, — сказала она, наклонившись и принюхавшись. — Как у моей матери пахло, когда она из печи хлеб доставала. Тоже не всегда ровный получался, зато вкусный.

Она посмотрела на Тобиаса, который все так же сидел у колеса, потом снова на меня. Ее взгляд был не насмешливым, не презрительным. В нем была… жалость. Добрая, не унижающая жалость.

— Тяжело тебе, поди, одной с мальцом, — вздохнула она. — Роланд-то… ох, беда, беда.

Она, видимо, знала Элис и ее историю.

— Мы справляемся, — тихо ответила я.

— Вижу, что справляетесь, — она кивнула на хлеб. — Руки у тебя есть, это главное. А остальное приложится. Сколько просишь за каравай?

— Две… две медные монеты, — назвала я цену наугад.

Она не стала торговаться. Полезла в складочки своей юбки, достала маленький узелок, долго развязывала его дрожащими пальцами. Отсчитала две маленькие, почти стершиеся от времени монетки.

— Дай мне вот этот, который побольше.

Я взяла самый большой кусок — ту самую половинку от первого каравая — и завернула его в тряпицу. Протянула ей. Она взяла хлеб, а мне в ладонь положила монеты.

— Спасибо, дитя. И пусть боги помогут тебе.

Она развернулась и медленно побрела прочь, прижимая к груди сверток с моим хлебом.

Я смотрела ей вслед, а потом разжала ладонь. На ней лежали две монеты. Мои. Первые. Заработанные.