Первым делом — за тесто. Основа основ.

Я принесла из дома ведро чистой, отстоявшейся воды. Нашла ту самую треснувшую миску. Для замеса она не годилась, но отмерить воду — вполне. Затем я подошла к главному сокровищу — мешку с мукой. Я развязала его с трепетом, словно открывала сундук с пиратским золотом.

Запустила в него руки.

Мука была тонкого помола, шелковистая, чуть кремового оттенка. Она прохладной струйкой потекла сквозь мои пальцы. И в этот момент что-то щелкнуло. Память моих прошлых рук, проснулось. Я забыла про холод, про боль в натруженных мышцах, про страх. Осталась только я и мука.

Я отсыпала в дырявую дежу — деревянное корыто — приличную горку. Затем достала драгоценный горшочек с дрожжами. Открыла. Понюхала. Запах был правильный — чуть кисловатый, хлебный. Значит живые. Я развела щепотку в теплой воде, добавила ложку муки. Опара. Пусть проснутся, оживут.

Пока дрожжи просыпались, я занялась инструментами. Ржавый скребок я вчера долго терла песком, и теперь он был хоть и некрасивым, но гладким. Треснувшую миску я решила использовать только для сухих ингредиентов. А вот дежа… Дыра в дне была проблемой. Я нашла в доме чистую тряпицу, смочила ее и плотно заткнула щель снаружи. Колхоз, конечно, но на первый раз сойдет.

Опара в миске запузырилась, покрылась шапочкой. Пора.

Я вылила ее в лунку в муке, добавила соль, теплую воду. И начала месить.

Сначала было неудобно. Руки Элис были слабыми, не привыкшими к такой работе. Мышцы на предплечьях горели огнем. Тесто было липким, непослушным, норовило размазаться по столу и рукам. Но я не сдавалась. Я месила.

Вперед, назад, повернуть, сложить. Я вкладывала в этот кусок теста всю свою злость на судьбу, все свое отчаяние, всю свою отчаянную надежду. Мои руки двигались сами. Они помнили. Они знали, что делать. Они знали, как из простой смеси муки и воды рождается чудо.

— Мама?

Я вздрогнула, оторвавшись от работы. На пороге пекарни стоял заспанный Тобиас, тер кулачком глаза. Он был укутан в мою накидку.

— Что ты делаешь?

— Доброе утро, соня, — я улыбнулась ему, не прекращая месить. — Я готовлю завтрак.

Он подошел ближе, с любопытством глядя на мои руки, по локоть измазанные в тесте.

— Это хлеб?

— Это будущий хлеб. Сейчас это просто тесто. Его нужно долго месить, чтобы он стал сильным.

— Папа тоже так делал, — тихо сказал он, садясь на табуретку у теплой печи. — Я помню. Он был очень сильный. И всегда давал мне попробовать кусочек сырого теста.

Мои руки на мгновение замерли. Воспоминания Роланда были повсюду. В этой печи, в этой лопате, в памяти его сына. Я не пыталась их прогнать. Я принимала их.

— Хочешь попробовать? — спросила я.

Он энергично закивал.

Я отщипнула маленький кусочек упругого, уже почти не липкого теста и протянула ему. Он осторожно взял его двумя пальцами и отправил в рот.

— Соленое, — вынес он вердикт, тщательно пережевывая. — И пахнет вкусно.

— Скоро будет пахнуть еще вкуснее.

Наконец тесто было готово. Гладкое, эластичное, теплое и живое на ощупь. Я сформировала из него шар, положила в деревянную миску, присыпанную мукой, накрыла тряпицей и поставила в самое теплое место — на скамью у печи.

— А теперь что? — спросил Тобиас.

— А теперь нужно ждать. Тесто должно отдохнуть и вырасти. Оно живое, ему нужно время. А у нас с тобой есть время, чтобы как следует протопить печь.

Следующий час мы подбрасывали в печь дрова. Сухие, березовые, те самые, что мы купили вчера. Они горели ярко, с веселым треском, наполняя пекарню жаром. Каменные своды внутри печи начали белеть от высокой температуры — верный признак того, что она готова.

Тесто тем временем увеличилось вдвое. Пышное, воздушное, оно подняло тряпицу, которой было укрыто.

— Ого! — выдохнул Тобиас. — Оно выросло! Как это?

— Это магия, — подмигнула я ему. — Магия дрожжей и тепла.

Я осторожно выложила тесто на стол, обмяла его, выпуская лишний воздух. Руки двигались уверенно, привычно. Я разделила тесто на две части. Сформовала два круглых каравая. Сделала сверху несколько надрезов старым, но острым ножом. Снова накрыла тряпицей — на последнюю расстойку.

— Уже скоро? — Тобиас нетерпеливо ерзал на табуретке.

— Уже совсем скоро.

Когда караваи снова подошли, я поняла, что настал самый ответственный момент. Нужно было посадить их в печь. Я взяла в руки тяжеленную деревянную лопату. Она была неудобной, громоздкой. Я присыпала ее мукй и кое-как подцепила первый каравай. Он немного помялся, потеряв свою идеальную круглую форму. Ничего. Это не конкурс красоты.

Я поднесла лопату к раскаленному устью печи. Жар ударил в лицо, заставив зажмуриться.

— Тоби, отойди к двери, — скомандовала я.

Резким движением я сбросила хлеб с лопаты на раскаленный под. Шлеп! Есть. Второй пошел следом.

Я тут же закрыла устье печи тяжелой металлической заслонкой. Все. Теперь оставалось только ждать. И молиться всем богам, старым и новым, чтобы я не ошиблась с температурой. Чтобы хлеб не сгорел и не остался сырым внутри.

Мы сидели в тишине. Слышно было только, как потрескивают угли в печи. Тобиас не сводил глаз с заслонки. Я тоже. Минуты тянулись, как часы.

А потом… потом появился запах.

Сначала тонкий, едва уловимый. Запах нагретой муки. Потом он стал гуще, слаще. И вот, наконец, по всей пекарне, а затем и по двору поплыл он. Божественный, ни с чем не сравнимый аромат свежеиспеченного хлеба. Теплый, уютный, обещающий сытость и покой.

Тобиас вскочил на ноги.

— Мама! Пахнет! Как же вкусно пахнет!

— Пахнет, — выдохнула я, и на глаза навернулись слезы. Я сделала это. Я смогла.

Я выждала еще несколько минут, ориентируясь на цвет корочки, который видела в своей голове, и на собственную интуицию. Потом схватила тряпку, отодвинула горячую заслонку и подцепила лопатой первый каравай.

Он был… неидеальным. Далеким от идеала. Один бок был темнее другого, почти подгоревший. Форма получилась кривоватой, какой-то деревенской. Надрезы, которые я делала, расплылись. Он был корявым. Неуклюжим.

Но это был ХЛЕБ.

Настоящий, с румяной, хрустящей коркой, которая потрескивала от перепада температур.

Я вытащила его и положила на деревянный стол. Затем достала второй, такой же неказистый.

Тобиас подбежал к столу и остановился, затаив дыхание. Он смотрел на эти два каравая, как на величайшее сокровище мира. Тоби протянул руку, чтобы дотронуться, но тут же отдернул, обжегшись.

— Горячий!

— Конечно, горячий. Из самой печки, — я не могла перестать улыбаться. — Ему бы остыть немного…

— Нет! — он посмотрел на меня умоляющими глазами. — Мама, пожалуйста! Можно сейчас? Хоть маленький кусочек!

Как я могла ему отказать?

Я взяла нож, и с оглушительным, музыкальным хрустом разрезала один из караваев. Изнутри вырвалось облако ароматного пара. Мякиш был пышным, ноздреватым, чуть сероватым от простой муки, но он пропекся. Он был идеальным внутри.

Я отломила большой, дымящийся кусок и протянула Тобиасу.

— Осторожно, не обожгись.

Он схватил его обеими руками, дуя на пальцы, и откусил. Зажмурился от удовольствия.

— Ммм… — промычал он с набитым ртом.

Я отломила кусок и себе. Обожгла язык, но мне было все равно. Хрустящая, чуть горьковатая от огня корочка. И под ней — нежный, упругий, солоноватый мякиш. Простой, честный вкус. Вкус жизни.

Мы стояли посреди нашей старой пекарни, уплетая горячий хлеб и запивая его холодной водой из кружки. Ни масла, ни сыра, ни супа. Просто хлеб и вода.

И клянусь, в жизни — ни в прошлой, ни в этой — я не ела ничего вкуснее.

Тобиас доел свой кусок и посмотрел на меня сияющими глазами. На его щеках были крошки.

— Мама, — серьезно сказал он. — Это самая лучшая еда на свете!

Я притянула его к себе и крепко обняла, утыкаясь носом в его макушку, пахнущую домом и свежим хлебом.