— Да, мама. Очень.

Я оглядела пустую комнату. Пустой стол. Холодный очаг. И этого маленького, голодного мальчика.

Отчаяние, которое до этого было абстрактным ужасом, обрело конкретную, осязаемую форму. Форму пустого живота этого ребенка.

В голове звенело. Воспоминания путались, накладываясь друг на друга. Но одно я знала точно. Я не могу просто сесть и умереть здесь от голода и тоски, как, видимо, сделала предыдущая хозяйка этого тела. Я не она. И я боролась за свое место под солнцем всю свою жизнь.

И теперь у меня есть ещë и голодный ребëнок.

— Хорошо, — я решительно выдохнула, пытаясь унять дрожь в голосе. — Сейчас я что-нибудь придумаю. Как… как тебя зовут?

Я осеклась, поняв, какую глупость спросила. Мать не может не знать имени своего сына.

Мальчик поднял на меня удивленные, полные слез глаза.

— Мама, ты что? Я же Тобиас. Ты забыла?

Его губы задрожали. Кажется, он сейчас расплачется.

— Нет, конечно, нет, Тоби, — я быстро присела перед ним на корточки, заглядывая ему в лицо. — Конечно, я не забыла. Просто… голова болит. Очень сильно.

Я коснулась своего виска, и это была чистая правда. Боль никуда не делась.

Он немного успокоился, поверив мне.

— Тебе плохо?

— Уже лучше, — соврала я, заставляя себя улыбнуться. Улыбка получилась кривой и жалкой. — Так, Тобиас. Нам нужно раздобыть еды. Посиди здесь тихонько, хорошо? Я сейчас вернусь.

Он кивнул, забился на одну из табуреток и обхватил колени руками. Маленький, одинокий комочек страха и надежды.

А я… я стояла посреди этой убогой комнаты, в чужом теле, с чужим ребенком, без единой монеты и с единственной мыслью, бьющейся в голове, как набат:

Я должна его накормить!

«Я должна его накормить».

Эта мысль вытеснила все остальные. Панику, шок от перемещения в другое тело, страх перед неизвестным — все это отошло на второй план перед лицом простого, первобытного инстинкта. Передо мной сидел ребенок. Её… мой… наш сын. И он был голоден.

— Так, Тобиас, — я поднялась с корточек, стараясь говорить бодро, словно у меня был четкий план действий, а не звенящая пустота в голове. — Помоги мне. Где у нас… где мама обычно хранит деньги?

Я задала вопрос как можно более небрежно, будто просто забыла из-за головной боли. Тобиас посмотрел на меня с недоумением, которое быстро сменилось привычной для него, как я начала понимать, тоской.

— Деньги? — он пожал худенькими плечами. — В кошельке. Он в сундуке, мама. Но там… там же ничего нет. Ты сама вчера говорила.

Сердце ухнуло вниз. Вчера. Что было вчера? Что говорила и делала настоящая Элис перед тем, как… уйти? Но сейчас было не до рефлексии. Нужно было проверить.

— Все равно, давай посмотрим, — я подошла к темному сундуку в углу. — Может, я что-то упустила. Голова совсем не варит.

Тяжелая крышка поддалась со скрипом, от которого заложило уши. Внутри лежало несколько тряпок, которые, видимо, служили одеждой. Пара залатанных рубах, еще одна юбка, грубее и темнее той, что была на мне, и какая-то теплая накидка из свалявшейся шерсти. На дне, под всем этим барахлом, лежал маленький кожаный мешочек, затянутый шнурком.

Я вытащила его. Развязав узел, я вытряхнула содержимое себе на ладонь.

Ничего.

Абсолютно. Ни одной самой мелкой монетки. Только пыль и пара сухих крошек неизвестного происхождения.

— Я же говорил, — тихо сказал Тобиас за моей спиной.

Я сжала пустой кошелек в кулаке, до боли впиваясь ногтями в ладонь. Хорошо. План А провалился. Деньги — это роскошь. Нам нужна еда. Просто еда.

— Ладно, не беда, — я заставила себя развернуться к нему с ободряющей улыбкой. — Тогда приготовим что-нибудь из того, что есть. Где у нас мука? Овощи?

Я направилась к занавеске в другом углу комнаты, за которой, по логике, должна была находиться кладовка или что-то вроде того. Тобиас молча поплелся за мной.

За занавеской оказалась неглубокая ниша с несколькими полками. И зрелище, открывшееся мне, было еще более удручающим, чем пустой кошелек. На полках стояло несколько глиняных горшков. Я заглянула в первый — пусто. Во второй — пусто. В третьем, на самом дне, белела горстка муки. Может, с мою ладонь, не больше. Рядом в плетеной корзинке лежали две сморщенные луковицы и одна полусгнившая репа. На крюке висел пучок каких-то сушеных трав, источавших слабый пряный аромат.

Вот и все. Весь наш провиант.

В моей прошлой жизни, в моей пекарне, я бы выбросила такие продукты, не задумываясь. Сгнившую репу — в мусор. Муку, которая лежала в открытом горшке, — туда же. А здесь… здесь это было наше единственное достояние. Наш завтрак. Возможно, и обед с ужином.

Меня накрыла волна такого отчаяния, что захотелось сесть прямо на земляной пол и завыть. Это было не просто бедность. Это была нищета. Абсолютная, беспросветная, липкая, как грязь под ногами. Элис не просто умерла от горя. Она умирала от голода. И тащила за собой в могилу собственного сына.

— Мама? — голос Тобиаса вырвал меня из оцепенения. Он теребил край моей юбки. — Мы сможем что-то приготовить?

Я посмотрела в его огромные, полные надежды глаза. И злость вытеснила отчаяние. Злость на судьбу, на этот мир, на слабость той женщины, чье тело я заняла. Как можно было сдаться, когда рядом был он?

— Конечно, сможем, — отрезала я. — Мы приготовим самую вкусную похлебку на свете. А ну-ка, будь моим помощником. Принеси тот большой котелок, что у очага.

Видя мою внезапную решительность, Тобиас оживился. Он с готовностью бросился к очагу и с кряхтением потащил ко мне чугунный котелок, закопченный до черноты.

— Отлично. Теперь нужна вода.

— Из бочки? — спросил он.

Я вспомнила мутную воду с листьями, в которой видела свое новое лицо. Пить это? Готовить из этого? Меня передернуло.

— А есть другая? Из колодца?

— Колодец на площади, мама. Это далеко. И ведра тяжелые. Мы всегда берем из бочки.

Всегда. Это простое слово резануло по ушам. Значит, они всегда пили эту гадость. Боги, неудивительно, что Элис заболела.

— Хорошо. Тогда неси из бочки, — сдалась я. Другого выхода не было. — Только постарайся зачерпнуть почище, без листьев.

Пока Тобиас, вооружившись небольшим ведерком, возился у бочки, я занялась подготовкой. Нож, который я нашла на столе, был тупым и ржавым. Я кое-как срезала гниль с репы, почистила лук. Глаза защипало, и я была даже рада этим слезам — они были настоящими, моими, а не отголоском чужого горя. Муку я высыпала в миску. Теперь — огонь.

Я посмотрела на холодный очаг. Дрова были, но сырые, отсыревшие от вечной промозглости этого дома. А чем разжигать? Спичек в этом мире, очевидно, еще не придумали. Я огляделась. На каминной полке лежал кремень и кусок железа — кресало.

Отлично. Приехали. Я, городской житель до мозга костей, которая в жизни не развела ни одного костра без жидкости для розжига, должна высечь искру. Это был какой-то средневековый квест на выживание.

— Тобиас, — позвала я, когда он притащил ведерко с водой. — Иди сюда. Помоги маме. Голова так кружится, что руки не слушаются. Покажи, как ты это делаешь.

Это была лучшая тактика — притвориться слабой и больной. И она сработала. Тобиас, гордый тем, что ему доверили такое важное дело, взял в свои маленькие ручки кремень и кресало.

— Нужно бить вот так, — он деловито показал, как высекать искры на заранее приготовленный мной трут — пучок сухой травы.

У него получилось не сразу. Маленькие ручки с трудом справлялись с камнем и железом. Но он упорно чиркал снова и снова, закусив губу от усердия. Наконец, слабая искорка упала на трут. Он задымился. Тобиас тут же принялся осторожно дуть, раздувая тлеющий огонек. Его щеки раздувались, как у маленького хомячка. И когда над трутом вспыхнул крошечный язычок пламени, он посмотрел на меня с такой гордостью, что у меня снова сжалось сердце.