И, конечно, была семья. Наша растущая, крепкая, такая любимая семья.

Тобиас расцвел. Он жил в замке, но каждый день после уроков прибегал в пекарню.

— Мама, смотри! — кричал он, показывая мне свежую ссадину. — Элдрид сегодня учил меня фехтовать! Я почти его победил!

— Почти? — усмехался Элдрид, входя следом. — Этот разбойник едва не отрубил мне ногу своим деревянным мечом.

Он обожал Тобиаса. И Тобиас, хоть и не называл его отцом, тянулся к нему со всей силой детской души. Они вместе ездили на охоту, читали книги, спорили о том, какой дракон был самым сильным в древних легендах. Тобиас обрел то, чего у него не было — сильное, надежное мужское плечо рядом.

Я же, в свою очередь, старалась, чтобы он не забывал о своих корнях.

— Прежде чем идти махать мечом, — говорила я, вручая ему фартук, — будь добр, помоги Лукасу просеять муку. Настоящий лорд должен уметь не только разрушать, но и созидать.

Он ворчал, но слушался. И я знала, что из него вырастет не просто воин, а мудрый и справедливый человек, который знает цену куску хлеба.

Наша семья росла не только в переносном смысле. Через год после свадьбы, весенним утром, когда под окнами замка цвели яблони, я родила маленькую, крикливую девочку с темными волосами и серыми глазами своего отца.

Мы назвали ее Анна.

Элдрид, который командовал армиями и не боялся смотреть в лицо смерти, боялся взять на руки этот крошечный, пищащий комочек.

— Я… я ее сломаю, — бормотал он, глядя на дочь с ужасом и благоговением.

— Не сломаешь, — смеялась я. — Давай, командир. Это твой самый важный новобранец.

Он взял ее на руки, и его суровое лицо преобразилось. На нем появилось такое выражение безграничной, уязвимой нежности, что я снова влюбилась в него, как в первый раз.

Я не стала затворницей. Я не потеряла себя. Наоборот. Я обрела еще больше.

Я смотрела, как подрастают мои дети. Как Лукас, ставший уже настоящим мастером, открывает свою первую собственную булочную на соседней улице, становясь моим первым и самым сильным конкурентом, и я была этим безмерно горда. Как Остервик из захолустного городка превращается в процветающий, оживленный центр.

Я сделала это. Я не просто выжила в чужом мире. Я изменила его. И он изменил меня. Я стала сильнее, мудрее и… счастливее. Я нашла все, о чем только могла мечтать: любовь, семью, дело, уважение.

Иногда, тихими вечерами, когда мы всей семьей сидели у камина, я вспоминала свою прошлую жизнь. Большой столичный город , пробки, суету, свою маленькую, уютную кофейню. И я понимала, что не променяла бы ни одного дня своей нынешней, полной забот и трудностей, но такой настоящей жизни на ту, прошлую.

Я нашла свой дом. Здесь. Между замком и пекарней. В объятиях любимого мужчины и в смехе своих детей. И это было самое сладкое счастье на свете!

Теплый летний вечер окутал замок золотистой дымкой. Воздух был наполнен ароматами роз из сада и скошенной травы. Где-то далеко, в городе, звонил церковный колокол, созывая на вечернюю службу, но здесь, на террасе, выходящей в сад, царили тишина и покой.

Прошло пять лет. Пять быстрых, насыщенных, счастливых лет.

— Мама, она снова ест сырое тесто!

Я оторвала взгляд от закатного неба и посмотрела вниз. Моя четырехлетняя дочка Анна, маленькая копия своего отца с такими же иссиня-черными волосами и серьезными серыми глазами, сидела на полу и с самым невинным видом отправляла в рот липкий комочек теста.

— Анна! — я постаралась изобразить строгость. — Сколько раз я говорила, что от сырого теста болит живот?

— Не болит, — возразила она, глядя на меня своими огромными глазами. — Оно вкусное.

— В этом она вся в тебя, — раздался за моей спиной знакомый низкий голос.

Элдрид подошел и обнял меня за плечи, положив подбородок мне на макушку. Он уже не был тем угрюмым, замкнутым человеком, которого я когда-то встретила. Годы и счастье смягчили его черты, хотя в глазах по-прежнему жила решимость.

— Я в детстве тесто не ела, — возразила я, прижимаясь к нему. — Я была очень воспитанной девочкой.

— Конечно, — он усмехнулся. — Просто поверю тебе на слово.

— Это нечестно! — раздался возмущенный голос. — Ей можно, а мне нельзя?

Мой старший сын, Тобиас, стоял у большого стола, который мы вынесли в сад. Ему было уже двенадцать. Он вытянулся, окреп, и в его чертах все больше проступала благородная стать, унаследованная от отчима, но глаза… глаза у него были мои, зелёные и смешливые.

— Тебе двенадцать, а ей четыре, — резонно заметил Элдрид. — И вообще, ты здесь главный пекарь. Ты должен подавать пример.

— Вот именно! — подхватила я. — А главный пекарь должен следить за процессом, а не воровать начинку и тесто.

Тобиас сделал вид, что обиделся, но я видела, как в уголках его губ прячется улыбка.

Сегодня был наш семейный вечер. Вечер выпечки. Эта традиция родилась сама собой несколько лет назад. Раз в неделю, летом — в саду, зимой — на огромной кухне в замке, мы все вместе пекли что-нибудь простое. Не для продажи. Для себя.

Сегодня на повестке дня было печенье. Самое обычное, песочное, с джемом.

— Так, команда, — я хлопнула в ладоши. — Анна, прекрати есть реквизит. Тобиас, раскатывай тесто, но не слишком тонко. Милорд, — я с улыбкой посмотрела на мужа, — ваша задача, как обычно, самая ответственная. Не путаться под ногами.

— Есть, мэм! — он отдал мне честь и отошел к балюстраде, делая вид, что любуется закатом. Но я знала, что он смотрит на нас.

Тобиас уверенно взялся за скалку. За эти годы он стал моим лучшим учеником. Он обладал врожденным чувством теста, тем, чему нельзя научить. Я знала, что если он захочет, то однажды превзойдет и меня, и Лукаса.

— Мама, дай! — Анна подбежала к столу и потянула на себя край раскатанного теста.

— Анечка, осторожно, — я подхватила ее на руки. — Хочешь помочь?

Она закивала.

— Хорошо. Будешь вырезать фигурки.

Я дала ей формочки в виде звезд и сердечек. Она с восторгом принялась вырезать печенье, то и дело поглядывая на меня и ища одобрения.

Мы работали все вместе. Тобиас раскатывал. Анна вырезала. Я выкладывала в серединку каплю клубничного джема. Элдрид просто был рядом, и его молчаливое, любящее присутствие было самым важным ингредиентом.

Вокруг нас кипела жизнь. В городе гудели колокола. В замке суетились слуги, готовясь к ужину. Но здесь, на этой террасе, время будто останавливалось. Казалось, только для нас существовал теплый вечер, запах печённого теста и джема, и смех моих детей.

— Готово! — объявил Тобиас, выкладывая последнюю партию на противень. — Можно нести в печь.

— Доверю это дело тебе, — я потрепала его по волосам.

Он, как взрослый, подхватил тяжелый противень и понес его на кухню.

— Я тоже! — Анна побежала за ним, семеня маленькими ножками.

Мы с Элдридом остались одни.

Он подошел ко мне, обнял за талию и притянул к себе.

— Устала?

— Немного, — я положила голову ему на грудь. — Хороший был день.

— Каждый день с тобой — хороший, — сказал он тихо.

Мы молчали, глядя, как солнце опускается за далекие холмы.

— Элдрид, — спросила я.

— Мм?

— Ты когда-нибудь жалел?

Он нахмурился.

— О чем?

— О том, что женился на мне. На простой женщине. Что нарушил все правила…

Он отстранился и серьезно посмотрел мне в глаза.

— Ни на одну секунду, — сказал он твердо. — Ты — лучшее, что случалось со мной и с этим городом. Ты принесла сюда не просто рецепты, Элис. Ты принесла сюда саму жизнь.

Он провел рукой по моей щеке, на которой, я знала, остался след от муки.

— Иногда я смотрю на тебя и до сих пор не могу поверить, что ты моя. Что ты не сон. Не прекрасное видение, которое исчезнет, стоит мне проснуться.

— Я не сон, — я улыбнулась. — Я вполне реальная. С мукой на щеке и вечно занятыми руками.