Я почувствовала, как щеки заливает краска.

— Но у меня только одна монета…

— Тогда иди и заработай вторую, — отрезала она и отвернулась к другой покупательнице.

Я стояла, как оплеванная. Что делать? Все пропало?

— У нее не бери, — раздался тихий голос за моей спиной.

Я обернулась. Рядом стояла мэтр Иветт с плетеной корзинкой в руках.

— Ее масло из коровьего молока, оно для жарки хорошо. А для сдобы нужно масло пожирнее, из сливок. Вон, видишь, в том ряду сидит Маргрет с фермы? У нее и козы, и коровы. У нее масло самое лучшее в городе. И она добрая, может, и уступит.

Она показала на худенькую женщину с обветренным лицом, которая сидела чуть поодаль. Я с благодарностью кивнула мэтр Иветт и подошла к Маргрет.

— Доброго дня. Скажите, почем у вас масло?

— Сливочное — две монеты фунт. Козье — полторы, — ответила она, не отрываясь от вязания.

— А можно… можно я куплю на одну монету? Сколько получится?

Она подняла на меня уставшие глаза.

— На одну? Ну, выйдет чуть больше полфунта. Тебе взвесить?

— Да! Да, пожалуйста! — выдохнула я с облегчением.

Она отрезала от большого круга щедрый кусок, завернула его в чистые капустные листья. Я протянула ей свою последнюю монету.

Обратно домой я несла свои сокровища — яйца, кулечек с сахаром и драгоценное масло — как хрустальную вазу. Я вложила в них все, что у нас было. Права на ошибку у меня не было.

***

— Мама, что это? — Тобиас с любопытством заглядывал в миску, где я смешивала ингредиенты. — Ты кладешь в тесто яйца? И сахар? Разве так делают?

— Иногда делают, — я улыбнулась, разбивая уже шестое яйцо. — Когда хотят сделать не просто хлеб, а настоящий праздник.

Тесто на бриошь было капризным. Оно требовало точности и терпения. Я отмерила муку, смешала ее с дрожжами и сахаром. Отдельно взбила яйца. Соединила все вместе. Начался самый сложный этап.

Без миксера мне приходилось все делать вручную. Я месила тесто, растягивала его, отбивала об стол. Оно было липким, жидковатым, совсем не похожим на упругий шар для обычного хлеба. Тобиас смотрел на меня с сомнением.

— Мама, оно какое-то… неправильное. Жидкое.

— Так и должно быть, — успокоила я его, хотя у самой в душе шевелился червячок сомнения. — Мы должны его долго-долго месить, пока оно не станет гладким и не перестанет липнуть к рукам.

Я месила его почти час. Руки гудели, спина отваливалась. Пот градом катился со лба. Но я видела, как тесто меняется. Оно становилось эластичным, шелковистым. Наконец, оно было готово к главному. К маслу.

Масло я заранее нарезала на маленькие кубики и охладила. Теперь нужно было вмешать его в тесто. По одному кубику.

— А теперь что? — Тобиас придвинулся еще ближе.

— А теперь самое интересное. Будем кормить наше тесто маслом.

Я бросила первый кубик. Тесто тут же стало скользким, жирным, казалось, оно расслаивается.

— Ой! — воскликнул Тобиас. — Оно испортилось!

— Нет, не испортилось. Смотри.

Я продолжила месить. И на его глазах произошло чудо. Масло впиталось, и тесто снова стало однородным, но еще более гладким и нежным. Я добавила следующий кубик. И следующий. И так, кубик за кубиком, я вмешала в тесто почти триста граммов сливочного масла.

Когда я закончила, тесто было невероятным. Глянцевое, нежное, оно пахло сдобой и сливками. Я никогда не работала с таким живым, таким благодарным тестом.

— Теперь ему нужно отдохнуть, — я убрала тесто в холодное место — в погреб, который нашла под домом. — Надолго. До самого вечера.

— А печь когда?

— Печь будем завтра утром. Этому тесту нужно много времени, чтобы набраться сил.

Вечером я достала тесто. Оно увеличилось в объеме, стало пышным. Я разделила его на маленькие шарики, разложила по глиняным плошкам, которые отыскала в доме. Смазала взбитым яйцом. И снова убрала в холод.

Той ночью я опять почти не спала. Я волновалась, как перед самым важным экзаменом в жизни. Я снова и снова прокручивала в голове рецепт. Все ли я сделала правильно? Хватит ли сил у местных дрожжей поднять такое тяжелое, сдобное тесто?

Рано утром, пока Тобиас еще спал, я разожгла печь. На этот раз все прошло гладко. Дымоход работал исправно. Я дождалась, пока печь наберет нужный, не слишком сильный жар. Достала из погреба мои будущие бриоши. Они прекрасно поднялись за ночь.

Дрожащими руками я посадила плошки в печь.

Следующие двадцать минут были пыткой. Я ходила кругами по пекарне, не находя себе места. Запах, который поплыл из печи, был другим. Не просто хлебным. Сладким, сливочным, ванильным — хотя никакой ванили я не добавляла. Это был аромат чистого счастья.

Когда я достала первую партию, я замерла.

Из глиняных плошек на меня смотрели румяные, глянцевые, идеально круглые шапочки. Они были золотистыми, как утреннее солнце. И такими воздушными, что казалось, сейчас взлетят.

Я осторожно вытряхнула одну бриошь на ладонь. Она была почти невесомой. Горячей. Я не выдержала и разломила ее.

Мякиш был нежно-желтого цвета, волокнистый, пористый, как облако. Я отщипнула кусочек и положила в рот.

И мир остановился…

Это было божественно. Нежный, сливочный, тающий во рту вкус. Сладкий, но не приторный. Уверена, это было не похоже ни на что, что пекли в этом городе.

Я сделала это.

У меня получилось.

Я стояла посреди своей пекарни, держа в руках это маленькое золотое чудо, и смеялась. А по щекам текли слезы. Слезы облегчения, радости и гордости.

Бартоломью. Фрау Марта. Все, кто смеялся надо мной. Вы еще ничего обо мне не знаете!

Я так и стояла, оглушенная собственным успехом, когда на пороге пекарни появился Тобиас. Он прибежал на запах, который, должно быть, уже заполнил весь наш двор.

— Мама! — он остановился как вкопанный, его глаза стали круглыми, как две монеты. — Что… что это такое?

Он смотрел не на меня, а на стол, где остывали золотистые шарики, которые я выложила из форм. Они были похожи на маленькие, румяные солнышки.

— Это, мой дорогой, наш пропуск в новую жизнь, — ответила я, все еще не в силах сдержать улыбку. — Хочешь попробовать?

Он кивнул так энергично, что его светлая челка подпрыгнула. Я отломила ему кусочек. Он взял его с благоговением, словно это был драгоценный камень, и осторожно откусил.

Его глаза распахнулись еще шире. Он замер, пережевывая, а потом издал такой восторженный писк, что я рассмеялась.

— Мама! Это… это как облако! Сладкое, сливочное облако! Это не хлеб! Это пирожное!

— Это бриошь, — поправила я его. — И это наш главный секрет.

— Мы продадим их все-все-все! — он подпрыгнул на месте. — И купим мне сапоги!

— И заплатим налог, — серьезно добавила я, вспомнив о визите Бартоломью. — И купим мяса на суп. Но для этого нам нужно поторопиться. Рынок не будет ждать.

В этот раз мы готовились к походу на рынок, как на войну. Я нашла в доме старую, но чистую плетеную корзину. Выстелила ее свежей тканью и аккуратно уложила туда мои сокровища. Их получилось около тридцати штук. Я решила не брать с собой тележку. Корзина была легче, и я не хотела выглядеть так же жалко, как в прошлый раз.

— Так, Тобиас, у тебя сегодня очень важная миссия, — сказала я, когда мы уже были готовы выходить. — Ты будешь моим главным промоутером.

—П-промоутером? — снова незнакомое слово.

— Это человек, который дает всем пробовать еду. Я испекла несколько маленьких, пробных кусочков. Ты будешь подходить к людям и предлагать им попробовать. Бесплатно. Просто один маленький кусочек. А когда они попробуют, они не смогут устоять и купят целую булочку. Понял?

Его лицо просияло. Это была не просто работа, это была игра. Важная и интересная.

— Понял! Я буду самым лучшим промемоутром!

— Я в тебе не сомневаюсь.

***

На рынке мы снова заняли то же самое место в конце ряда. Но сегодня я чувствовала себя иначе. Во мне не было вчерашнего стыда и неуверенности. Я принесла сюда не просто хлеб. Я принесла бомбу!