Наконец мы оказались перед высоким зданием с колоннами. Ратуша. Здесь вершились судьбы города, и здесь сидел тот, кого я искала.

— Ждите меня здесь, — сказала я мальчикам, оставив их у входа под присмотром сонного стражника.

Я вошла внутрь. Длинные коридоры, высокие потолки, снующие туда-сюда клерки в серых одеждах. Я чувствовала себя маленькой и ничтожной.

— Простите, — я остановила одного из клерков. — Я ищу мажордома Бартоломью.

Он смерил меня презрительным взглядом с головы до ног.

— Управляющий лорда занят. У него нет времени на… таких, как вы.

— Передайте ему, что пришла вдова Элис. По поводу налога.

Это сработало. Слово «налог», видимо, было здесь магическим. Клерк фыркнул, но пошел по коридору и скрылся за массивной дубовой дверью. Через минуту он вышел.

— Управляющий примет вас. Пять минут.

Дверь за моей спиной закрылась. Я оказалась в просторном кабинете, заставленном шкафами с книгами. За огромным письменным столом сидел Бартоломью. Он поднял на меня глаза от бумаг, и на его лице не отразилось ничего, кроме холодного безразличия.

— Вдова, — кивнул он. — Я удивлен вас видеть. До истечения вашей отсрочки еще есть время. Надеюсь, вы пришли не с очередной жалобой на жизнь?

— Нет, мэтр Бартоломью, — я подошла к его столу. Руки немного дрожали, но я заставила себя говорить ровно и спокойно. — Я пришла заплатить налог.

Я выложила на полированную поверхность стола пять золотых монет. Они тускло блеснули в свете, падавшем из высокого окна.

Он замер. Его взгляд метнулся от монет ко мне и обратно. На его лице проступило такое откровенное, неподдельное изумление, что я едва сдержала улыбку.

— Пять золотых… — пробормотал он, словно не веря своим глазам. — Откуда?..

— Я же говорила вам, что открыла пекарню, — напомнила я. — Мои дела пошли неплохо.

Он взял одну из монет, повертел ее в тонких пальцах, словно проверяя, не фальшивая ли.

— Ваша… пекарня? — он все еще не мог прийти в себя. — Та, что с дырявой крышей? Не может быть. Вы… вы нашли себе покровителя? Нового мужа?

Этот вопрос, брошенный с прежней насмешливой интонацией, вернул мне всю мою решимость.

— Мои единственные покровители, сударь, — это мои руки, — отчеканила я. — И мои рецепты.

Он наконец поднял на меня взгляд. И в нем я увидела не просто удивление, а растерянность. Его мир, в котором слабые вдовы могли выжить, только продавая себя, дал трещину. Я была живым опровержением его правил.

— Я также хотела поблагодарить вас, — продолжила я, и мой голос был абсолютно искренним. — За ту отсрочку. Вы дали мне время, и я им воспользовалась. Без вашей… снисходительности у меня бы ничего не вышло.

Он смотрел на меня, моргая. Благодарность. От оборванки, которую он мысленно уже выкинул на улицу. Этого его мозг, видимо, вообще не мог переварить.

— Я… э-э… — он впервые замялся. — Это мой долг. Служить лорду и его подданным.

— Тем не менее, я вам признательна, — я вежливо кивнула. — Могу я получить расписку в том, что налог за год уплачен?

Это вернуло его в привычное русло. Он тут же нацепил на себя маску деловитости, вытащил чистый лист пергамента, обмакнул перо в чернильницу.

— Разумеется, — скрипучим голосом произнес он.

Пока он писал, я стояла и смотрела на него. Я не чувствовала злорадства или желания унизить его. Я чувствовала… облегчение. Я закрыла этот гештальт. Я доказала. Не ему. Себе.

Он протянул мне бумагу. Я взяла ее.

— Всего доброго, мэтр Бартоломью.

— И вам, вдова, — он проводил меня долгим, задумчивым взглядом.

Когда я вышла из ратуши, я чувствовала себя так, словно сбросила с плеч огромный камень. Я снова победила.

***

Следующим пунктом нашего маршрута была кузница Хаггара. Мы застали его за работой. Он ковал огромный меч, и мышцы на его спине перекатывались под кожей.

— Хаггар! — позвала я.

Он обернулся, вытирая пот со лба.

— Чего тебе, Элис? Опять что-то изобрела?

— Нет, — я улыбнулась. — Я пришла отдать долг.

Я подошла к нему и протянула несколько серебряных монет.

Он нахмурился.

— Какой еще долг? Я же сказал тебе, Роланд мне ничего не должен.

— Это не его долг. Это мой. За тестомес. И за ремонт печи. Я знаю, что вы не взяли с меня настоящую цену. Вы мне помогли. А за помощь нужно платить.

Он посмотрел на деньги, потом на меня.

— Убери, — сказал он грубо. — Я не возьму. Я сделал это для Роланда.

— Возьмите, — настойчиво повторила я. — Роланд был бы рад узнать, что его друг получил плату за свой труд. Он не любил быть в долгу. И я тоже. Пожалуйста. Для меня это важно.

Я не уходила, просто стояла с протянутой рукой. Он тяжело вздохнул.

— Упрямая ты, вдова. Как и он.

Он нехотя взял монеты и тут же бросил их в ящик с инструментами, словно это были горячие угли.

— Все? — спросил он.

— Не совсем, — я достала из корзинки, которую несла с собой, большую, ароматную, еще теплую пряную коврижку, испеченную утром рукой Лукаса. — А это — проценты.

Я положила коврижку ему на верстак.

Он посмотрел на нее. Потом на меня. И впервые за все время нашего знакомства на его суровом, обветренном лице промелькнула тень улыбки.

— Ладно, — пробасил он. — Проценты принимаются.

Мы ушли. Я чувствовала себя абсолютно, совершенно свободной. Я расплатилась со своим прошлым. Закрыла все счета.

Вечером, когда Тобиас уже спал, а Лукас чистил инструменты в пекарне, я сидела у очага и смотрела на огонь. В руке я держала расписку от Бартоломью.

Я сделала это. Я спасла наш дом. Я обеспечила будущее своему сыну. Чужому сыну, который стал мне родным. Я обрела друзей, помощника, дело.

И все это — за неполных два месяца.

В моей прошлой жизни, у меня было все — квартира, машина, успешный бизнес. Но я не помню, чтобы хоть раз чувствовала такое острое, пронзительное счастье. Счастье от выполненного долга. Счастье от осознания того, что ты стоишь на ногах, которые сама себе отвоевала у этого мира.

Я аккуратно убрала расписку в шкатулку.

Прошлое было оплачено.

Теперь можно было смело смотреть в будущее.

Свобода ощущалась на вкус, как чистый морозный воздух после душной комнаты. Сбросив с себя бремя долгов, я вдруг увидела мир по-другому. Я перестала выживать. Я начала жить.

И первое, на что упал мой взгляд, был наш дом.

До сих пор я воспринимала его как временное пристанище, как чужую, неуютную оболочку. Дырявая крыша, из-за которой в углу постоянно расползалось сырое пятно. Окна, затянутые мутным бычьим пузырем, сквозь который едва пробивался свет. Жесткие лежанки, набитые слежавшейся соломой. Мы зарабатывали достаточно, чтобы хорошо питаться, но жили все так же, в нищете.

— Хватит, — сказала я однажды утром, когда проснулась от того, что холодная капля с потолка упала мне прямо на лоб. — С этим нужно что-то делать.

Лукас, который как раз разжигал огонь в очаге, поднял на меня заспанные глаза.

— С чем, Элис?

— С этим, — я обвела рукой нашу убогую комнату. — Мы работаем, как проклятые. Мы создаем красоту для знатных господ. А живем, как кроты в норе. Так не пойдет.

— Но… на это же нужны деньги, — осторожно заметил он. — А ты откладываешь…

— Я отложила на налог за следующий год. И на черный день, — перебила я. — А теперь пора вложить немного в день сегодняшний. В наш комфорт. В наш дом.

Я достала из-под половицы свой глиняный горшок. Золото, полученное от леди Илзы, сияло даже в тусклом утреннем свете.

— Тобиас! Лукас! — позвала я. — Сегодня у нас строительный день. Точнее, закупочный.

Мальчишки тут же оживились. Любая деятельность, кроме рутинной выпечки, была для них праздником.

— Что мы будем покупать? — спросил Тобиас, подбегая ко мне.

— Все, — я решительно тряхнула головой. — Начнем с крыши. Кто у нас в городе лучший кровельщик?