Тобиас, который до этого молча стоял у двери, услышав угрозу в голосе мажордома, выбежал и вцепился в мою юбку, испуганно глядя на незнакомца.

Бартоломью перевел на него свой холодный взгляд.

— У вас сын. Вы должны думать о его будущем.

— Я и думаю! — мой голос дрогнул.

Он вздохнул, изображая вселенскую скорбь и терпение.

— Послушайте, вдова. Я дам вам отсрочку. Скажем, два месяца. Лорд Элдрид не одобрит, но я улажу это. Я скажу, что вы больны и немощны.

— Я не больна! — возразила я.

— Это неважно, — отмахнулся он. — Два месяца. Но я бы на вашем месте не питал напрасных надежд насчет этой… затеи с хлебом.

Он сделал шаг ближе, понизив голос до заговорщического шепота.

— Вам стоит поискать другую работу. Более… подходящую для молодой и, смею заметить, все еще миловидной вдовы. Место прачки в замковой кухне, например. Или, — он сделал многозначительную паузу, — может, вам стоит подумать о новом муже. Добрый муж всегда заплатит налоги за свою жену.

Это было сказано с такой насмешливой интонацией, что у меня внутри все похолодело. Он не просто давал совет. Он унижал меня. Намекал, что единственный способ для женщины выжить в этом мире — это найти себе хозяина. Или продать себя.

Злость, горячая, яростная, вытеснила страх и стыд. Как он смеет? Как он смеет так со мной разговаривать?

Я выпрямилась во весь свой небольшой рост, сжимая в объятиях дрожащего Тобиаса.

— Благодарю вас за отсрочку, мэтр Бартоломью, — я произнесла это ледяным тоном. — Я ценю милосердие вашего лорда.

Он удивленно приподнял бровь, не ожидая такой перемены в моем голосе.

— Но позвольте мне самой решать, как зарабатывать на жизнь, — продолжила я, глядя ему прямо в глаза. — И уверяю вас, через два месяца налог будет уплачен. До последней монеты.

Он на мгновение опешил от такой дерзости. Потом его лицо снова приняло снисходительное выражение.

— Как скажете, вдова. Как скажете. Надеюсь, ваш… оптимизм имеет под собой хоть какие-то основания. Мое дело — предупредить.

Он кивнул, скорее самому себе, чем мне, развернулся и, стараясь не запачкать свои начищенные сапоги в нашей дворовой грязи, зашагал к калитке.

— Два месяца, Элис! — бросил он через плечо. — Не больше!

Калитка скрипнула и захлопнулась.

Я осталась стоять посреди двора, крепко прижимая к себе сына. Меня трясло. Не от страха. От ярости.

Он думает, я слабая. Думает, я сдаюсь. Он думает, я буду искать себе покровителя! Этот наглец списал меня со счетов, как и все в этом городе.

Ну что ж. Тем хуже для них.

Я посмотрела на свою пекарню. На шов из свежей глины на печи. На свои руки, все еще перепачканные этой глиной. Нельзя терять надежды.

— Мама, он нас выгонит? — прошептал Тобиас, уткнувшись мне в живот.

— Нет, — я опустилась перед ним на колени, взяв его лицо в свои ладони. — Слышишь меня, Тоби? Никто. Нас. Не выгонит. Из нашего дома. Никогда.

Я посмотрела ему в глаза, и он увидел в них не страх, а стальную решимость.

— Этот человек думает, что мы ничего не можем, — сказала я тихо, но уверенно. — Он думает, что мы будем плакать и просить о помощи. А мы… мы докажем ему, что он неправ. Мы с тобой так будем работать, что через два месяца не только заплатим этот налог, но и купим тебе новые штаны. И сапоги. Настоящие, кожаные. Хочешь?

Он неуверенно кивнул.

— Тогда за дело. Нам нужно, чтобы эта глина высохла как можно быстрее.

Визит Бартоломью не сломил меня. Наоборот. Он подстегнул. Он дал мне то, чего мне не хватало. Цель. Конкретную, осязаемую цель. И врага. Невидимого лорда Элдрида и его высокомерного слугу.

И я поклялась себе, что разобьюсь в лепешку, но через два месяца я принесу этому Бартоломью его пять золотых. И посмотрю, как вытянется его самодовольное лицо!

Вечером я забрала у Хаггара инструменты. Он не взял с меня денег, только буркнул: «Починил, что смог. Сито твое совсем труха, сетку новую надо. А пока проволокой стянул. Дежу просмолил. Держать будет». Я тысячу раз его поблагодарила, на что он только отмахнулся и скрылся в своей раскаленной кузнице.

В тот вечер я не могла уснуть. Слова Бартоломью — «в мире грез», «поищите другую работу», «найдите мужа» — крутились в голове, как назойливые мухи. Ярость, которая вспыхнула во мне днем, улеглась, оставив после себя холодную, трезвую решимость.

Он был прав в одном. Простым хлебом, даже хорошим, я не смогу быстро заработать пять серебряных монет. На рынке полно пекарей. У них есть имя, есть постоянные клиенты. А у меня — только подмоченная репутация сумасшедшей вдовы. Мой корявый, пусть и вкусный, каравай купила из жалости одна-единственная старушка. Жалость — плохой фундамент для бизнеса.

Мне нужно было не просто конкурировать. Мне нужно было взорвать этот рынок. Предложить что-то такое, чего здесь никогда не пробовали. Что-то, что заставит людей говорить, удивляться и приходить именно ко мне.

Я лежала на жесткой лежанке, глядя в темноту, и перебирала в памяти сотни рецептов из прошлой жизни. Круассаны? Слишком сложно, нужно идеальное масло и много времени на раскатку. Эклеры? Требуют заварного теста и сливочного крема. Все это — дорогие ингредиенты, которых у меня не было.

Мне нужно было что-то простое по составу, но гениальное по результату. Что-то, что можно сделать из муки, яиц, сахара и масла.

И тут меня осенило.

Бриошь.

Не классическая французская бриошь, для которой нужно масло высочайшего качества и планетарный миксер. А ее простая, деревенская прабабушка. Сдобный, воздушный, почти невесомый хлеб. Секрет был не столько в ингредиентах, сколько в технологии. В долгом, тщательном вымешивании, которое превращало простое тесто в шелковое, и во вмешательстве большого количества сливочного масла.

В этом мире, где хлеб был простой, плотной, ежедневной едой, такая выпечка должна была произвести фурор. Это было нечто среднее между хлебом и пирожным.

Идея была настолько яркой, что я села на лежанке. Сердце заколотилось от волнения. Это был мой шанс. Мой козырь.

Но для бриоши нужны были яйца. И масло. И немного сахара. Все это стоило денег. А у меня после покупки муки и дров осталось всего три медные монеты.

Я не спала до рассвета, просчитывая все в голове. Риск был огромен. Если я потрачу последние деньги, а у меня ничего не получится — мы с Тобиасом останемся не просто без гроша, но и без муки. Но если получится… если получится, это изменит все.

Утром, когда Тобиас проснулся, я уже была на ногах.

— Доброе утро, мама! — он потянулся. — Мы сегодня будем печь хлеб по рецепту мэтр Иветт?

— Сегодня, милый, мы будем творить волшебство, — загадочно ответила я, вручая ему остатки вчерашней похлебки. — Завтракай. А мне нужно сбегать на рынок. Я быстро.

Я оставила его дома, а сама, зажав в кулаке последние три монеты, почти бегом направилась на площадь.

На рынке я первым делом подошла к торговке, у которой покупала дрожжи.

— Доброго дня, сударыня. У вас есть яйца?

— Есть, милочка, — кивнула она. — Свежие, утренние. По монетке за десяток.

Одна монета. Уже треть бюджета.

— Мне десяток. И еще… у вас есть сахар?

— Сахар? — она удивленно на меня посмотрела. — Есть, конечно. Тростниковый, из южных земель. Дорогой.

— Сколько?

— Медная монета за маленький кулечек.

Еще одна монета. Оставалась последняя. Я посмотрела на лоток молочницы. У нее в деревянных кадках лежали большие круги желтого, домашнего сливочного масла.

— Простите, — я подошла к ней. — Сколько стоит масло?

— Две монеты за фунт, — басовито ответила дородная женщина.

Две. А у меня одна. Крах.

Я стояла в растерянности. Без масла бриошь не получится. Это был ключевой ингредиент.

— А… а полфунта можно? — с надеждой спросила я.

— Чего? — она смерила меня презрительным взглядом. — Полфунта? Девочка, я такими крохами не торгую. Или бери фунт, или иди своей дорогой.