— Молодец! — искренне похвалила я. — Ты мой спаситель.

Он просиял. Вместе мы перенесли огонь на самые тонкие щепки, а потом подложили дрова покрупнее. Очаг нехотя задымил, наполняя комнату едким чадом, но потом все же разгорелся, и по комнате разлилось долгожданное тепло.

Я повесила котелок с водой над огнем. Когда вода закипела, я бросила туда нарезанные овощи. Затем развела в чашке с холодной водой ту жалкую горстку муки и тонкой струйкой влила в кипящую воду, постоянно помешивая, чтобы не было комков. Это была пародия на суп-пюре, жидкая, серая баланда. Я нашла в углу банку с солью и щедро посолила варево — соль хотя бы придаст ему вкус.

Запах поплыл по комнате. Не ароматный, как от моих крем-супов в Москве, а простой, бедный запах вареного лука и репы. Но для Тобиаса это был запах еды. Он сидел на табуретке, не сводя глаз с котелка, и жадно вдыхал аромат.

Когда похлебка была готова, я сняла котелок с огня. Разлила ее по двум мискам. Та, что с трещиной, досталась мне. Целую я отдала Тобиасу.

— Осторожно, горячо, — предупредила я, ставя миску перед ним на стол.

Он не слушал. Схватив ложку, он дул на нее, обжигаясь, и торопливо отправлял в рот. Он ел так жадно, так быстро, словно боялся, что еду отнимут. Он не чавкал, нет, он был воспитанным мальчиком, но в его торопливости сквозила вся глубина его голода.

Я взяла свою ложку и зачерпнула немного похлебки. Поднесла ко рту. Вкус был… никакой. Водянистый, с легкой сладостью лука и горьковатым привкусом репы. Мучная заправка делала ее склизкой. Это было невкусно. Это было ужасно. Но это была горячая еда.

Я сделала еще пару ложек, просто чтобы заставить желудок замолчать. Но кусок в горло не лез. Я смотрела на Тобиаса, который уже доедал свою порцию, и осознание, от которого я пыталась отгородиться весь этот час, навалилось на меня со всей своей неотвратимостью.

Это не временные трудности. Это не просто «черная полоса». Это дно. И мы на нем.

Сегодня я смогла сварить эту баланду. Но овощи кончились. Мука кончилась. Завтра нам снова будет нечего есть. А потом послезавтра. И так до тех пор, пока мы, как и настоящая Элис, не ляжем на этот соломенный тюфяк и не умрем.

Тобиас выскреб ложкой остатки со дна миски и поднял на меня свои просиявшие глаза.

— Спасибо, мама! Было очень вкусно!

Он выглядел таким счастливым из-за миски этой отвратительной бурды. И в этот момент я поняла. Я не могу позволить ему умереть. Я не могу позволить себе сдаться. Я не Элис. Я — Ольга. И если в прошлой жизни я смогла с нуля построить успешный бизнес, то и здесь, в этом грязном, холодном мире, я смогу найти выход. Ради этого мальчика.

Я отодвинула свою почти полную миску к нему.

— Ешь, Тоби. Я что-то не голодна.

Он с сомнением посмотрел на меня.

— Правда?

— Правда. Ешь, тебе нужны силы.

Он с благодарностью подвинул миску к себе и принялся за вторую порцию.

А я сидела напротив, смотрела на пляшущие языки пламени в очаге и впервые за все это безумное утро, кажется, начала думать. Не паниковать, не ужасаться, а именно думать. У меня нет денег. У меня нет еды. Но у меня есть это тело — молодое и, если его откормить, сильное. У меня есть руки, которые помнят, как работать с тестом. И у меня есть знания из другого мира.

Во дворе, я помню, стоял сарай с трубой. Похожий на… пекарню?

Мысль была слабой, как та первая искра, что высек Тобиас. Но я знала — если правильно на нее подуть, из нее может разгореться пламя. Пламя, которое согреет этот дом и накормит моего нового сына.

Я должна была это проверить. Немедленно.

Тобиас выскреб ложкой свою вторую миску дочиста, так, что глиняное донышко заблестело во влажных отсветах огня. Он откинулся на спинку стула с таким довольным вздохом, словно только что откушал на королевском пиру. Его щеки слегка порозовели, а в глазах, еще недавно полных тревоги, появился сонный, сытый блеск.

— Спасибо, мама, — повторил он уже тише, борясь с зевотой.

Я смотрела на него, и внутри меня что-то защемило. Эта простая, искренняя благодарность за миску пустой похлебки была одновременно и самым горьким упреком, и самой сильной мотивацией. Я не могла, просто не имела права его подвести.

Мой взгляд снова метнулся к окну, за которым виднелся силуэт того самого сарая с трубой. Пекарня. Мысль, до этого бывшая лишь смутным предположением, теперь превратилась в навязчивую идею. В единственную ниточку, за которую можно было уцепиться.

— Тоби, — я наклонилась к нему, понизив голос, словно собиралась сообщить великую тайну. — Ты ведь помнишь… ту пристройку во дворе? Где… где папа работал?

При упоминании отца его лицо на мгновение омрачилось, но тут же сменилось детским любопытством.

— Пекарню? Конечно, помню.

— Я хочу сходить туда. Посмотреть. Ты пойдешь со мной?

Он тут же встрепенулся, сонливость как рукой сняло.

— Пойдем! — он спрыгнул с табуретки. — Там папины инструменты! И большая печь! Мы давно там не были.

«Мы». То есть Элис. Она забросила все после смерти мужа. Закрылась в своем горе, заколотила досками не только дверь в пекарню, но и дверь в собственную жизнь.

— Тогда одевайся теплее, — скомандовала я, поднимаясь. — Накинь ту шерстяную накидку из сундука. На улице холодно.

Пока он возился, я нашла себе нечто вроде грубых башмаков, набитых изнутри соломой для тепла. Ощущения были странными, но это лучше, чем идти босиком по холодной, влажной земле.

Мы вышли из дома. Ветер тут же растрепал волосы, заставив поежиться. Небо было низким, свинцовым, готовым в любой момент пролиться холодным дождем. Двор выглядел еще более убогим при дневном свете: грязь, лужи, покосившийся забор. А в центре всего этого — приземистое строение из камня и дерева с высокой, закопченной трубой. Последняя надежда.

Я подошла к тяжелой деревянной двери. На ней висел ржавый засов. Когда я потянулась, чтобы его отодвинуть зрение поплыло. Звуки ветра стихли, и я провалилась снова в темноту воспоминаний…

Солнечный день. Такой яркий, что приходится щуриться. Воздух пахнет свежей стружкой и полевыми цветами. У этой самой двери стоит высокий, широкоплечий мужчина. Его русые волосы выгорели на солнце, а в уголках голубых глаз собрались смешливые морщинки. Он сильный, его руки в мозолях, но они такие нежные, когда он касается моей щеки. Роланд. Мой муж.

— Ну что, Элис, — говорит он, с теплой хрипотцой, — скоро закончу. И тогда наша печь будет гудеть, а запах свежего хлеба разнесется по всей улице. Мы с тобой заживем! Тобиас будет есть самые сладкие булочки в Остервике.

Он смеется, и я смеюсь вместе с ним, прижимаясь к его сильному плечу. Я чувствую себя в безопасности. Я чувствую себя счастливой. Впереди — целая жизнь…

— Мама! Мама, что с тобой?

Резкий, испуганный голос Тобиаса выдернул меня из чужого прошлого. Я моргнула, сбрасывая наваждение. Я стояла, вцепившись в дверь, а по щекам текли слезы. Не мои слезы. Слезы Элис. Память ее тела о счастье, которое было так безжалостно отнято.

— Мама, тебе опять плохо? — Тобиас дергал меня за юбку, в его глазах стоял неподдельный ужас. — У тебя снова болит голова?

Я поспешно вытерла слезы тыльной стороной ладони.

— Все хорошо, милый. Просто… просто вспомнила кое-что, — я сглотнула ком в горле. — Все в порядке. Давай откроем.

Я собрала всю свою волю в кулак и с силой потянула засов. Он поддался с оглушительным скрежетом. Дверь нехотя отворилась, впуская нас в полумрак.

Внутри пахло остывшей золой, сыростью и… забвением. Помещение было небольшим. В центре возвышалась огромная, занимавшая почти половину пространства, печь. Когда-то она, должно быть, была сердцем этого места, но сейчас выглядела мертвой и холодной. Вдоль стен стояли столы, покрытые толстым слоем пыли и паутины. В углу валялись какие-то мешки, очевидно, пустые.