— Прости меня, — зашептала я, целуя его в макушку. — Прости меня, мой родной. Я такая дурочка. Я так устала, что ничего не вижу.

Он шмыгнул носом и несмело обнял меня за шею.

— Ты не дурочка, мама. Ты просто много работаешь.

Его детская мудрость резанула по сердцу еще сильнее.

— Дай мне посмотреть, — я осторожно взяла из его рук букетик. — Это же кленовые листья? И последние астры? Где ты их нашел?

— У ручья, — тихо сказал он, снова начиная улыбаться. — Я подумал, они красивые. Как огонь.

— Они прекрасные, — серьезно сказала я. — Мы поставим их в кувшин на самое видное место. На стол. Чтобы я смотрела на них и помнила, что у меня самый лучший сын на свете.

Мы вместе поставили цветы в воду. Я смотрела, как он старательно расправляет каждый листик, и в голове у меня созрело решение. Мне нужна помощь. Не в пекарне — там справлялся Лукас. Мне нужна помощь здесь. В доме. Мне нужна… бабушка.

На следующее утро, едва рассвело, я, оставив тесто на Лукаса, отправилась к мэтр Иветт.

Ее домик был маленьким, чистым, но очень бедным. Она встретила меня с удивлением, отложив свое шитье — она пыталась перелицевать старый камзол при свете тусклой свечи.

— Элис? Случилось что?

— Случилось, Иветт, — я села на краешек стула. — Мне нужна ваша помощь.

— Моя? — она грустно усмехнулась. — Чем же может помочь старая швея, у которой глаза уже не видят нитку, успешной хозяйке пекарни?

— Мне не нужна швея, — я взяла ее сухие, морщинистые руки в свои. — Мне нужна хозяйка. Мне нужна бабушка для Тобиаса.

Она замерла.

— Я разрываюсь, Иветт. Я работаю с утра до ночи. Тобиас растет как трава в поле. Дом стоит неубранный, ужин готовим кое-как. Мне нужен кто-то, кому я могла бы доверять как себе. Кто присмотрит за мальчиком, кто проследит, чтобы он был сыт и умыт, кто накормит его горячей едой, пока я занята в пекарне.

Я сделала паузу.

— Я хочу нанять вас. Я буду платить вам… скажем, три серебряных в неделю. И, конечно, полное питание с нами.

Три серебряных — это было больше, чем она зарабатывала шитьем за месяц. Ее глаза наполнились слезами.

— Элис… ты это из жалости?

— Какая жалость! — возмутилась я. — Это чистый расчет! Если я буду спокойна за тыл, я смогу заработать вдвое больше. Вы спасете меня, Иветт. И Тобиаса. Он вас очень любит.

Она помолчала, глядя на меня, потом медленно кивнула.

— Ну, раз так… Раз это расчет… Тогда я согласна.

С того дня наша жизнь изменилась окончательно. Когда я возвращалась домой после тяжелого дня, меня встречал не холодный очаг и одинокий ребенок, а запах наваристого супа и уютный свет. В доме было чисто, вещи были аккуратно сложены и починены. Тобиас был умыт, накормлен и, главное, занят. Иветт рассказывала ему сказки, учила его вырезать по дереву (оказалось, она и это умела), следила за его манерами.

— Локти со стола, молодой человек, — строго говорила она за ужином, и Тобиас тут же слушался, хитро подмигивая мне.

У нас появилась семья. Настоящая, большая семья. Иветт расцвела. Она больше не чувствовала себя одинокой и никому не нужной старухой. Она стала важной частью нашего маленького мира, его хранительницей.

А я… я наконец-то смогла выдохнуть. Груз бытовых проблем свалился с моих плеч. У меня появилось время и силы не только на то, чтобы печь по накатанной, но и на то, чтобы творить.

Осень вступала в свои права. Дни становились холоднее, дожди — чаще. Людям хотелось тепла, уюта и чего-то пряного.

Я ввела в ассортимент новое осеннее лакомство — булочки с корицей. Пышные, как бриоши, но с пряной, тягучей начинкой из масла, сахара и корицы. Их аромат сводил с ума и согревал лучше любого очага. Именно они и стали причиной одного из самых странных и судьбоносных визитов в нашу пекарню.

Был обычный хмурый день. Утренняя суета с заказами уже схлынула, и мы с Лукасом как раз убирали в пекарне. Иветт и Тобиас ушли в город за нитками. Во дворе было тихо.

Калитка скрипнула.

Я выглянула, ожидая увидеть очередного запоздалого покупателя. Но человек, вошедший в наш двор, не был похож на наших обычных клиентов.

Он был высоким, выше Хаггара, но не таким массивным. Широкие плечи, прямая спина — в его осанке чувствовалась военная выправка. Одет он был просто, но добротно: темные, немаркие штаны, кожаная куртка без всяких украшений, высокие сапоги, покрытые дорожной пылью. На поясе — ни меча, ни кинжала. Капюшон просторного плаща был накинут на голову, скрывая большую часть лица, но из-под него выбивалась прядь темных, как вороново крыло, волос.

Он нерешительно остановился посреди двора, оглядываясь. Его взгляд скользнул по отремонтированной крыше, по новым окнам, по аккуратной поленнице, задержался на трубе пекарни, из которой все еще вился тонкий дымок.

— Доброго дня, — я вышла на крыльцо, вытирая руки о фартук. — Вы что-то хотели? Если за заказом, то сегодня уже все разобрали. Можем записать на завтра.

Он повернул голову в мою сторону. Из тени капюшона на меня посмотрели глаза. Пожалуй, самые поразительные глаза, что я видела в своей жизни. Темно-серые, почти стальные, под густыми черными бровями. Взгляд был тяжелым, пронзительным, изучающим. Боже, какой мужчина…

— Я слышал, у вас можно купить выпечку, — его голос был под стать взгляду. Низкий, спокойный, с легкой хрипотцой. Голос человека, привыкшего отдавать приказы.

— Слышали правильно, — кивнула я, стараясь не выдать своего замешательства. — Но, как я уже сказала, на сегодня все продано.

— Совсем ничего не осталось? — он сделал шаг к пекарне. — А чем это так… пахнет?

Он принюхался, чуть склонив голову, как охотничий пес, учуявший дичь.

— Корица?

— Да. Булочки с корицей.

— И их тоже нет?

— Осталось несколько штук, — призналась я. — Но это наш обед. Для меня и моих помощников.

Я не знала, почему сказала это. Обычно я была рада продать любую лишнюю крошку. Но этот человек… в нем было что-то такое, что заставляло держать оборону.

Он снова посмотрел на меня. На этот раз в его глазах промелькнуло что-то похожее на удивление.

— Вы не продадите их?

— Продам, если вам очень нужно, — вздохнула я. — Просто предупреждаю, что это остатки.

— Мне нужно, — просто сказал он.

Что-то в его тоне не допускало возражений. Я пожала плечами.

— Хорошо. Пройдемте.

Я провела его в пекарню. Он вошел и снова замер, оглядываясь. Я видела, как его взгляд отмечает чистоту, порядок, наш самодельный тестомес в углу, аккуратно развешанные на стене инструменты. Он не просто смотрел. Он анализировал.

— Сколько у вас осталось? — спросил он, не сводя глаз с блюда на столе, где лежали три последние булочки.

— Три.

— Я забираю все.

Я завернула ему булочки в чистую ткань.

— С вас три медные монеты.

Он полез в кожаный кошель на поясе, достал не медь, а маленькую серебряную монету и положил ее на стол.

— Сдачи не нужно.

— У нас не принято принимать оплату без сдачи, — возразила я, открывая ящичек, где мы держали мелочь. — Сейчас я вам отдам.

— Оставьте себе, — его тон стал жестче. — Считайте это платой за ваш обед, который я съел.

Я подняла на него глаза. Наша встреча взглядов продлилась всего секунду, но мне стало не по себе. В нем чувствовалась огромная, скрытая сила и… одиночество. Такое глубокое, что казалось, оно пробирает холодом.

— Как скажете, — я убрала серебряник в ящик.

Он взял сверток с булочками. На мгновение его пальцы коснулись моих. Его рука была теплой и жесткой, покрытой мелкими, застарелыми шрамами. Рука воина…

Он молча кивнул мне и вышел. Я смотрела ему вслед, пока его высокая фигура не скрылась за калиткой.

— Кто это был? — из-за печи высунулся сонный Лукас.

— Не знаю, — честно ответила я, все еще ощущая на пальцах тепло его прикосновения. — Какой-то… путешественник, наверное. Или наемник.

— Страшный, — поежился Лукас. — У него глаза… как у волка.