- Завтра?

- Ага, вступает в совершеннолетие.

Майя неловко почесала шею, она не знала.

- Ты только это, - Денис предупреждающе помахал руками в воздухе, - не вздумай там ему сюрпризов делать или как-то праздновать звать. Тимур не любит ничего праздновать.

- Почему?

Тахиров пожал плечами.

- Да без причины, просто человек такой.

Потом он покосился на свой телефон и быстро вскочил.

- Черт, девчонки, вы тут меня заговорили и закормили. – он прикоснулся к животу и театрально вздохнул: - Вы прекрасны, пирог прекрасен, а мой батя сейчас выдаст мне прекрасных п… - он осекся и кашлянул: - поругается, короче. Я с утра обещал ему помочь, а в итоге свалил на целый день. Все, чао бомбино. Майя, в школе увидимся. Марта, возвращайся скорее, разбавишь тухлую школьную жизнь своим фееричным появлением.

Совершенно неожиданно и без малейшего намека на неловкость он чмокнул обеих в щеки и ушел. А сестры еще какое-то время сидели молча и смотрели во двор за окном.

- Мне так спокойно, - вдруг сказала Марта, не поворачиваясь на сестру.

- И мне… - тихо ответила та. – Вот бы так было всегда…

Глава 21. Тимур

Тимуру всегда казалось, что вечером их квартира становится тесной. Как будто стены медленно подползали ближе, а воздух между ними густел от усталости и запаха лекарств, въевшегося в квартиру так же прочно, как табак когда-то въедался в занавески на кухне. Еще во времена, когда отец и мать курили, а пепельницы на столе всегда были полны окурков.

Тимур стоял в своей комнате перед старым шкафом и натягивал темную толстовку поверх футболки. На стуле лежала вторая, рабочая, чуть чище и без растянутого ворота. На подоконнике, рядом с потрескавшейся кружкой, валялись школьные тетради, которые он так и не открыл сегодня после уроков.

За окном уже синел мартовский вечер, с кухни тянуло вареной картошкой и запахом жареного лука. Отец после больницы ел мало, и мама готовила больше по инерции, как будто если в доме будет кастрюля супа и второе, то все остальное тоже как-нибудь удержится на своих местах. Но не удерживалось.

Тимур сел на край кровати и начал завязывать шнурки. Кроссовки он вчера постирал в стиралке, так что они были чистые, да и вообще – как новенькие. Если не считать, конечно, ободранных носков и шнурков, которые потемнели от времени. Пальцы двигались автоматически, но голова Осипова жила отдельно – он мысленно считал деньги. Пытался прикинуть, сколько завтра уйдет на новые пачки таблеток и сколько останется. А еще пытался прикинуть, стоит ли ему сегодня рассчитывать на чаевые, все-таки середина недели, народу в баре будет не очень много.

Дверь в комнату приоткрылась, и Тимур даже не стал ругаться, что снова без стука. Он давно привык, что мама не слышит его просьб, поэтому, если действительно надо было остаться одному – то парень просто закрывался. Замок, естественно, установил себе сам.

На маме был домашний халат и шерстяная кофта поверх него, хотя в квартире было не так уж холодно. Волосы собраны кое-как, на виске выбилась прядь. Лицо выглядело усталым и каким-то серым, и Тимур сразу понял: опять что-то не так.

- Тимош, - тихо сказала она, задержавшись у двери. - Ты уже уходишь?

- Через пять минут. - Он поднял на нее взгляд и нахмурился: - Ты чего такая?

Мама попыталась улыбнуться, но получилось плохо - только губы чуть дрогнули.

- Да что-то нехорошо мне.

Тимур сразу выпрямился.

- Что значит нехорошо? Голова опять?

Она отвела глаза.

- Немного.

- Ты таблетки пила? Мерила давление?

Мама вздохнула и устало махнула рукой.

- Ой, Тимош, да что эти таблетки…

Он медленно встал. Раздражение глухо поднялось внутри, но он изо всех сил постарался потушить его.

- Мам, пожалуйста, - сказал он уже жестче, чем хотел. - Не пренебрегай своим здоровьем.

Она виновато посмотрела на сына, но почти сразу покачала головой.

- Сейчас важнее здоровье папы.

Вот и все, как обычно.

Тимур почувствовал, что бороться со злостью и обидой становиться все сложнее. Ему всегда было интересно, мама специально так пренебрежительно к себе относиться, чтобы вызвать побольше жалости? Или действительно настолько себя не любит, чтобы проявлять даже базовую заботу?

Но если так, если это какое-то травматичный протест здоровому эгоизму, неужели сложно подумать на несколько шагов вперед?

Ему так и хотелось сказать:

А если ты тоже сляжешь, что тогда?

Кто будет с отцом, если я на смене или в школе?

А с кем будешь ты?

Ты вообще понимаешь, как меня уже трясет от одного вашего вечного “все будет хорошо”? Хотя “хорошо“ очевидно уже никогда не будет, и вы сами отказываетесь себе помогать?

Но он ничего не сказал, потому что понимал: даже если он сформулирует эти вопросы мягче, мать все равно расплачется. А видеть, как она плачет, в последнее время стало почти физически невыносимо.

Он отвернулся к стулу, взял толстовку, повесил ее на плечо и сказал:

- Все равно выпей. Нечего мучиться. И к врачу сходи, я очень тебя прошу. Голова мучает тебя почти каждый день, это ненормально.

Мама постояла еще секунду, потом вошла в комнату и присела на самый край стула, как будто старалась заниматься собой минимальное количество пространства.

- Сын, я сегодня Нину Петровну видела, - начала она. - Из соседнего подъезда. И на работе опять спрашивали про отца. Все сочувствуют, конечно… жалеют, говорят, как это страшно. Что так случилось.

Тимур замер, уже собираясь сунуть телефон в карман.

Мама говорила дальше, глядя не на него, а куда-то в угол комнаты.

- Я рассказываю, а они так ахают, руками всплескивают… Говорят, беда, беда. Но никто помощи не предлагает.

Осипов медленно выпрямился.

Ему показалось, что в комнате похолодало, хотя он совсем недавно закрыл окно.

- Какой помощи ты ждешь? - спросил он. – Я, надеюсь, ты не начинала просить?

Мама посмотрела на него испуганно, а Тимур только после того, как сказал, осознал, насколько холодно прозвучал его голос. Но сдерживаться сил уже не оставалось.

- Я же сказал, тебе, что все решу.

- Тимур… - Она вздохнула. - Кредит - это не выход.

- А милостыня выход?

Мама не знала всех деталей. Точнее, знала, что он что-то узнавал и договаривался, но не до конца понимала, насколько серьезно он уже мысленно подготовил всю схему. Другого выхода он пока не видел. Деньги не появлялись из воздуха. Операция, лекарства, восстановление, дорога – все это стоит больших денег, но он только и делал, что рассчитывал каждую копейку их семейного бюджета. И у него даже получалось! Да, будет сложно ближайшие полгода или, может, больше, но у него получалось!

И не нужно было строить из себя жертв и клянчить деньги от чужих. Не нужно было унижаться!

В раздражении он резко хлопнул дверью шкафа, а потом выдохнул, стараясь унять злость.

- А как мы его потом будем отдавать? - тихо спросила мама, игнорируя его вопрос. - А если его вообще нам не дадут?

Тимур почувствовал, как у него каменеет лицо.

- И что ты предлагаешь?

Мама отвела взгляд.

- Я не знаю. Может… может, еще поговорить с людьми. Я слышала, есть всякие группы в социальных сетях. Организации волонтерские.

Он коротко рассмеялся, но смешно ему не было. Отчаяние заполонило душу, а разговор казался бессмысленным.

- Кредит дадут, - сказал он, подхватывая с пола рюкзак. – Я уже поговорил с ребятами из банка, им нужна только моя справка с работы. А отдавать его ни тебе, ни отцу не придется, я уже сказал. Я. Все. Решу.

Последнее он сказал твердо. Потом выдохнул, подошел к матери и коротко поцеловал в щеку.

- Я умоляю тебя, не делай ничего, из-за чего мы поссоримся… - тихо произнес он.

Потом вышел в коридор и прежде, чем выйти на в подъезд, крикнул за плечо:

- И таблетку выпей, не терпи боль!

Внутри все еще билась злость, пока он спускался с пятого этажа по ступенькам, перепрыгивая едва ли не половину пролета.