Пролог

К вечеру это место затихало и становилось еще более тревожным.

В коридоре переставали гудеть бесконечные голоса посетителей и пациентов, все реже шуршали колеса каталок и звякал металл стаканов на них. Только за стеной все еще кашляли, а на посту медсестры приглушенно бормотал телевизор. Но даже эти звуки словно сейчас словно ушли под воду и стали глухими и вязким.

Майя протерла глаза. Уже поздно, скоро ее попросят уйти. Она уже давно познакомилась со всеми медсестрами, и те позволяли ей сидеть в палате еще пару часов после того, как закончатся официальные часы посещения. Они все ее жалели, а Майе хоть и было от этого противно, но она пользовалась их жалостью.

Еще несколько мгновений назад лучи умирающего солнца ложились на белые стены ржавыми полосами, цеплялись за край подоконника и прозрачные трубки капельницы. Но очень быстро эти краски померкли и остался только холодный больничный сумрак, бледное лицо сестры на подушке и сама Майя.

Она приходила сюда каждый день и каждый день была вынуждена уходить домой. Но иногда ей казалось, что настоящая Майя все же остается в этой палате, рядом с сестрой, а на улицу выходит только обессиленное тело.

Марта. Вторая половинка ее души. Она уже несколько дней неподвижно лежала под тонким одеялом бледная, почти прозрачная. На ее запястье был пластиковый браслет вместо привычных веселых фенечек, на щеке лежала лишь тень от ресниц, вместо ярких румян и нарисованных веснушек, а у ключицы под больничной рубашкой прятались бинты. А под ними…

Под ними были раны, которые скоро превратятся в грубые шрамы. Конечно, если Марта справится.

Если не справится, то раны так и останутся ранами, пока…

Майя помотала головой, сгоняя страшную мысль. Слишком часто последнее время к ней приходили дурацкие видения похорон двойняшки. Но вряд ли она действительно когда-то их увидит, потому что, если умрет Марта, Майя умрет вместе с ней.

Капельница мерно отсчитывала лекарства, а Майя смотрела на бледное лицо сестры и думала о том, как ненависть в ней с каждым днем становится все более тяжелой и невыносимой.

Это была ненависть к Чудовищу, которое почти убило Марту.

Майя не могла назвать его по имени у себя в голове. Имя делало его человеком, а человеком он не был. Человек не способен кричать и хватать за волосы слабых девушек, он не способен бить так, что синяки не сходят еще долгие недели, а ссадины превращаются в сеточки шрамов. А еще человек не способен порезать другого человека и пытаться…

Майя снова мотнула головой и сжала зубы. Нет. Не человек. Чудовище, которое одним своим существованием долгое время превращал каждый вечер в ожидание шагов в коридоре, скрипа двери и запаха перегара. И постоянного невыносимого страха.

Чудовище жило с ними в одной доме так долго, что страх стал частью каждой из них, Марта даже как-то сравнивала его с неудобной мебелью. И теперь Майя хорошо это понимала. Чудовище теперь не было им угрозой, но словно все еще оставалось незримым гостем в их опустевшем доме. Он был в старом диване на кухне, в облупленной двери ванной, в кружке, оставленной на столе, в каждом шорохе за стеной. Даже здесь, в больнице, под чистым светом ламп, Майя не могла избавиться от ощущения, что стоит закрыть глаза - и он окажется рядом.

Поэтому спать она почти перестала.

Когда удавалось задремать, она проваливалась в короткую темноту, из которой, впрочем, быстро выбрасывало. Ее собственные раны тоже еще не зажили. Ссадины стянулись коркой, синяки на ребрах пожелтели по краям, но стоило неудачно вдохнуть или наклониться, как боль возвращалась.

Майя все еще сидела, обхватив себя руками, и смотрела на Марту, пока день за окном окончательно догорал. Январский город снаружи стал грязно-розовым. Небо светилось багровым по краям, словно его тоже кто-то сильно избил, и теперь оно собиралось уйти в ночь, чтобы исцелиться. В стекле отражалась палата: капельница, кровать, тонкая фигура Майи на стуле. В отражении она казалась еще меньше, чем была. Не семнадцать, а лет двенадцать. Совсем ведь еще ребенок в растянутом желтом кардигане с уставшим лицом взрослого человека.

Ей вдруг так остро захотелось по-настоящему стать ребенком, но даже думать об этом было смешно.

Уже слишком поздно для таких глупых и бессмысленных желаний. Ни она ни Марта никогда не были детьми по-настоящему. Их детство закончилось, когда мама решила искать другой жизни, посчитав дочерей-двойняшек обузой, и написала отказ от них в пользу своего старшего брата. И уехала на другой конец страны. Девочкам тогда было по шесть лет. Иногда на праздники она присылала дешевые игрушки. Двойняшки до сих пор хранили их у своих кроватей. Но и игрушки перестали приходить несколько лет назад - кажется маме все же удалось устроить свою новую жизнь, и о прошлой она забыла.

Мама исчезла. Растворилась, оставив после себя только злость, старые фотографии и невозможную, глухую обиду, которую Майя носила в груди. Иногда ей хотелось ненавидеть маму сильнее, но ненависть оставалась совсем тихой, потому что ее перекрывала унизительная надежда, что мама однажды все-таки вернется.

Этого не случится, Майя знала.

Не в этой жизни.

Она опустила взгляд на свои руки. На костяшках еще оставались тонкие порезы. Под рукавом ныли синяки. Сейчас плевать было и на маму. Хотелось только одного: чтобы Чудовище село, чтобы за ним захлопнулась дверь камеры, и чтобы он сгнил там и больше никогда, никогда не побеспокоил их.

Майя наклонилась.

- Только не оставляй меня одну, - прошептала она. - Я без тебя не смогу.

Марта не отвечала.

Майя осторожно коснулась ее холодной руки и сжала пальцы, и в то же мгновение ей вдруг показалось, что они дрогнули. Так слабо, что это можно было бы принять за собственную дрожь, но Майя замерла, перестав дышать. И в ту же секунду рука Марты шевельнулась снова.

Мир вокруг закачался.

Майя вскочила и дрожащими руками нажала на кнопку вызова врача.

Она очнется.

Марта обязательно очнется, и когда-нибудь у них обеих все обязательно будет хорошо. Слишком много они пережили, чтобы, наконец, заслужить общее счастье.

Глава 1. Майя

Старый бабушкин дом разговаривал. Поскрипывали стены, на кухне слабо гудел холодильник, а за окном ветка высокой крепкой березы царапала по замерзшему стеклу. Дом был маленький с покосившимся забором, узким двором и низким крыльцом, которое бабушка каждую весну красила заново, пока не заболела. А когда ее не стало, краска совсем облупилась. Но внутри все равно было уютно. Плед на диване, старые занавески в цветочек, круглый стол на кухне, баночки с крупами, вытертый половик. Уже почти два месяца этот уют оживал, потому что человека, который портил его своим присутствием, здесь больше не было.

Майя стояла в прихожей, уже одетая, с рюкзаком у ног. На ней была теплая синяя куртка и длинный серый шарф, который когда-то связала бабушка. Волосы мягкой темной волной падали ей на плечи – шапку Майя мяла в руках. Пальцы не могли успокоиться.

Из кухни донесся голос Марты:

- Если ты еще минуту простоишь у двери, то вспотеешь и завоняешь.

Майя вздохнула и сделала шаг в сторону.

Двойняшка сидела за столом, поджав под себя одну ногу, и с таким деловитым видом размешивала чай, будто не она еще неделю назад лежала в больничной палате неподвижная и ужасно хрупкая. После выписки она заметно осунулась. Под серыми глазами залегли фиолетовые тени, кожа оставалась бледной, а выкрашенные в светлый идеально прямые волосы словно потускнели. Даже двигалась сестра осторожнее, хотя ее тело до этого было сильным и ловким – она занималась спортом с самого детства.

Но зато взгляд снова был живым.

Сейчас волосы Марты были собраны кое-как, а на плечи накинута теплая домашняя кофта, потому что она все время мерзла после больницы. На столе перед ней лежали тетрадь, телефон, ручка и листок с заданиями, которые им скинула классная руководительница. Впереди у Марты был еще целый месяц больничного. В школу ее не пускали, велели восстанавливаться, беречься, не нервничать и больше лежать. Но подготовку к ЕГЭ никто не отменял.