– Сексуальное вожделение? Так бы сразу и сказал, а то я сногсшибательный макияж полчаса наводила, как дура...
– Ответ неверный, – сказал Мазур, не выпуская подбородка. – В глазах у меня пытливый вопрос и некоторое беспокойство... Касаемо твоих вечерних поездок.
– Ну, Мазур! – возмущенно завопила она. – Ну что ты, как Отелло? Чем тебе еще поклясться, что я – вернейшая жена?
– Не передергивай, – сказал Мазур. – Если бы ты мне изменила, я бы утешал себя тем, что изменила ты мужу, а не Отечеству... – Он стойко выдержал возмущенный взгляд и негодующее фырканье. Продолжал уже совершенно серьезно: – Ты не передергивай, радость моя. Касаемо э т о г о я тебе вполне верю. Я не о том. Просто возникли два насущных вопроса. Первый: не слишком ли часто мы шастаем в казино? Ты пойми, казино ж не для того задумано и устроено, чтобы всякий, кто с улицы придет, кучу денег выигрывал...
– И вовсе не часто. Как ты любишь выражаться, в плепорцию.
– Пять раз за прошлую неделю – это уже не плепорция. Это тенденция, однако. Денег мне не жалко, милая, но ведь люди на этой почве форменным образом умом повертываются.
Она опустила глаза, всхлипнула в преувеличенном раскаянии:
– Ну честное слово, адмирал, постараюсь отвыкнуть.
– А сегодня куда?
– Ну... На часок.
– А если на слове поймаю?
– Изволь, – сказала Нина. – Зайду и ровно через час выйду, какая бы пруха или непруха ни шла... Честно. А второй вопрос какой?
– Не слишком ли часто ты за руль садишься поддавши?
– Так ведь самую чуточку. Для куражу. Никогда не переходя тот рубеж, где все можно уладить сотней баксов...
– А вот тут придется перейти на трезвый образ жизни.
– Это что, семейная сцена? – с любопытством спросила Нина.
– Это сеанс воспитания, – сказал Мазур. – Нет, серьезно. Я ведь искренне за тебя беспокоюсь, золото мое, я хочу с тобой прожить долгую и счастливую жизнь. Черт с ней, с рулеткой, не так уж это, может, и страшно персонально для тебя – но вот за руль садиться я бы тебя категорически попросил трезвой. Иначе права в кусочки изрежу собственными руками, а Патрикеич постарается, чтобы новых ты в жизни не получила...
Нина глянула строптиво:
– Ты лучше постарайся, чтобы твой Патрикеич меня по заднице не гладил.
– Тьфу ты, – сказал Мазур, – Опять?
– Ну да. Не далее, как сегодня, я, как-никак, верная жена, мне неприятно, в конце концов...
– Будет ему втык, – сказал Мазур. – Молодой еще, ветер в голове. А поскольку нужен он мне, под асфальт не закатаешь... Я с ним точно поговорю… Но вот от вопроса алкоголя за рулем ты уж, будь добра, под этим предлогом не увиливай. Я серьезно говорил.
– Я понимаю, – сказала Нина. – Но что я могу поделать, если во мне чертики играют?
– Гнать надо чертиков... – проворчал Мазур.
– Я исправлюсь, честно...
Она стояла перед Мазуром в неуме-лом подражании стойке «смирно», с видом мнимого раскаяния, вся из себя очаровательная, стильная и благоухающая, и сердиться на нее совершенно не хотелось, а хотелось уволочь в спальню и что-нибудь этакое прилежно сотворить.
– Ладно, – проворчал он, потеряв суровость, – в общем, смотри у меня...
– Слушаюсь, адмирал! Будет непременно учтено, адмирал!
Нина чмокнула его в щеку и выпорхнула за дверь – есть сильные подозре-ния, так и не принявшая нравоучения всерьез.
– Другое поколение, мать вашу... – громко сообщил Мазур захлопнувшейся двери и развернулся, чтобы уйти.
Звонок мелодично замяукал.
– Забыла что-нибудь? – спросил Мазур, проворно приоткрывая дверь. – Тьфу ты... Какие люди, сколько зим! Прошу!
Он проворно посторонился, и Коля Триколенко, он же Морской Змей (для крайне ограниченного круга лиц, поголовно опутанного целой паутиной грозных подписок о неразглашении) прошел в прихожую. Сказал без выражения:
– Супругу твою на лестнице встретил, летела куда-то беззаботно. Очаровательное все же создание, везет тебе...
– А чего ж, – сказал Мазур с наигранной бесшабашностью. – Должно ж нам когда-нибудь и повезти наконец... Ну, что ты встал, как мина на тросе? Пошли-пошли, сейчас в темпе соорудим коньячок типа виски и все такое прочее...
Он пропустил гостя вперед, в кабинет, достал из бара бутылку, стопочки, сказал виновато:
– У меня тут пожрать ничего особенного, кроме конфет и еще какой-то безделицы, ну да мы ж с тобой африканскую самогонку сушеной бегемотиной заедали...
– Сушеной ящерицей, – без улыбки поправил Морской Змей. – Это если в Шикотале. А южнее экватора мы ее, помнится, вовсе без закуски понужали…
– Кто ж все упомнит, – пожал плечами Мазур, наполнив позолоченные стопочки. – Ну, вздрогнули?
– Вздрогнули, – угрюмым тоном отозвался Морской Змей, выпил, произведя рукой какое-то механическое движение.
Поставил стопочку и уперся взглядом куда-то в угол комнаты, без малейших попыток завязать беседу. Сидел в деревянной позе и молчал.
– Так-так-так, – сказал Мазур.
– Что – так-так-так? – отозвался Морской Змей вроде даже неприязненно.
– Излагай.
– Что излагать?
– Да ладно тебе, – сказал Мазур. – Сто лет друг друга знаем. Сразу видно, что на душе у тебя лежит каменюка и нешуточная. Так что излагай, что стряслось. Если в деньгах дело, так это никакая не проблема и даже не намек на проблему. Решим вмиг.
Морской Змей поднял голову и впервые уставился ему прямо в глаза:
– А что, неплохо у тебя с деньгами?
– Да так, – сказал Мазур, – не хреново.
– Зарплату повысили?
Мазур неопределенно дернул плечом.
– В казино банк сорвал?
– Да так, в общем... – сказал Мазур.
Воцарилось молчание, напряженное и неловкое. Нехорошее молчание, можно даже сказать неправильное, потому что между ними т а к о м у молчанию вроде и быть-то не полагалось...
Наконец Мазур сказал решительно:
– Ну, короче... Я ж тебя знаю. У тебя на душе что-то лежит, а на языке что-то вертится... Как говорили наши польские друзья, когда были еще друзьями, вали, как с моста...
– Ты чем занимаешься? – спросил Морской Змей, холодно глядя ему в глаза.
– Коля, – сказал Мазур проникновенно, – ты уж извини, но я и тебе не могу сказать, чем занимаюсь. Ты, как-никак, отставник, а? Что, я тебе должен напоминать касаемо незыблемых правил?
– Не финти. Я не про службу.
– Ну, а вне службы – частная жизнь, само собой разумеется. Бытовуха...
– Ага. Это у тебя так называется?
– Что именно? – спросил Мазур с величайшим терпением.
– Да та банда, которую ты сколотил из подчиненных, и, как нынче модно выражаться, капусту рубишь... Врос, так сказать, в рыночную экономику. Не ожидал... От тебя-то никак не ожидал. Кирилл, ты что делаешь?
– Ах, вот оно как... – помолчав, сказал Мазур. – Снял бы перед тобой шляпу, мон шер Николя, но шляп я принципиально не ношу. Ай да отставничок. Я-то полагал, ты, как и положено, в домино стучишь на бульварах или пивком балуешься...
– Я же все-таки профессионал. Хотя и отставной. Умею работать с информацией.
– Мои поздравления, – сказал Ма-зур. – Вот только... Прости, но я некоторых вещей не позволю и старому другу высказывать. Ты, Коленька, гонишь убогие штампы из арсенала зюгановцев или ушибленных рынком интеллигентов: банда, капуста... То ли тебе твои информаторы что-то неверно передали, то ли ты интерпретируешь реальность совершенно неправильно.
– Да? А как ее правильно интерпретировать? На твой квалифицированный взгляд?
Мазур тяжко вздохнул, наполнил стопочки и недолго раздумывал, подперев рукой подбородок.
– Как будет правильно... – протянул он спокойно, не опуская взгляда, – как правильно... Видишь ли, никакой банды я не сколачивал. Я просто-напросто сколотил неплохую группу из желающих подкалымить во внеслужебное время. Возвращаем долги, только и всего. Сечешь принципиальный нюанс? Ничего и ни у кого не вымогаем. Честное слово, просто-напросто помогаем людям получить с недобросовестных должников самые что ни на есть правильные, законные долги... которые мои клиенты по ряду причин не в состоянии вернуть законным путем. Уж поверь, так оно и обстоит, я все тщательно проверяю сначала, на сто кругов. Где ж тут банда, где ж тут рубка капусты? И людям хорошо, и нам неплохо. Черт меня побери, никто же не клеймит праведным гневом сантехника, который в свободное время частным порядком поменял кому-то кран? Водитель на своем автомобиле подхалтуривает, милиционер в свободное от службы время магазинчик охраняет или там кафешку... Чем же мы-то хуже? Ты что, не веришь?
