Мазур мягко спросил:
– А вы, простите, знаете разницу меж литоралью и абиссалью[1]?
– Понятия не имею, – сказала она устало. – Говорю же, в ваших новорусских делах не разбираюсь совершенно – брокеры эти ваши, дилеры, литораль, абиссаль... – уныло уставилась она на Буряковского, которому было покойно, уютно и хорошо. – Нет, полная кататония. Все опять у меня на шее...
– Послушайте, – сказал Мазур. – По-моему, вам определенно следует собрать...
Он замолчал, когда снаружи раздался выстрел – одиночный сухой хлопок охотничьего ружья. Одним движением отдернув полог палатки, выскочил наружу.
И замер в напряженной позе.
Метрах в двух от его лица располагалось дуло. Принадлежало оно автомату АКМ (образцу устаревшему, но тем не менее надежному и убойному), каковой довольно уверенно держал невысокий раскосый субъект в потертых джинсах и зимнем армейском бушлате, надетом на синюю майку.
– Руки вверх сделай, нарядный, – расплывшись в дурной улыбке, распорядился сагаец.
Мазур медленно поднял руки – в такой позиции бросаться очертя голову на трещотку было бы самоубийством. Этот скот не выглядел ни пьяным, ни обкуренным, и автомат держал с известной сноровкой. Так что оставалось лишь тянуть время в надежде его выиграть...
– Давай туда! И ты тоже, мадама! – тип с автоматом слегка повел стволом.
Мазур окинул лагерь хватким профессиональным взглядом. Диспозиция не ахти: молодые «гробокопатели» и Котовский с ними, старательно держа руки над головой, сбились в кучку под прицелом двух охотничьих ружей и потертого мосинского карабина, только шофер джипа, чьего имени Мазур так и не узнал, оказался чуть в сторонке – и сейчас, оскалясь от ярости, надвигался на ближайшего сагайца с целеустремленностью бульдозера, приговаривая:
– Я тебе щас, обезьяна, жопу порву на немецкий крест, чтобы не выделывался...
Физиономия у него была решительная и глупая, его явно не колотили еще по темечку жизненные сложности, не клевал жареный петух, он слишком уж привык ощущать себя в Шантарске силой, которой ни одна сявка не посмеет сунуться поперек...
– Стоять! – заорал Мазур, видя, как субъект с карабином, развернувшись на полусогнутых, ощерился, положил палец на спуск.
Поздно. Выстрел ударил не так уж и громко. С видом величайшего изумления на лице пошатнулся, споткнулся, моментально сбившись с шага, медленно поднял руку, зажал левой ладонью опаленную дырку в черной футболке прямо против сердца – и, подламываясь в коленях, завалился навзничь. Упал. Раскинулся нелепо, как сплошь и рядом бывает с трупами. Раздался отчаянный девичий визг – и тут же затих, когда стрелявший повел карабином в сторону перепуганного табунка археологов, вмиг из вольного народа ставших пленниками непонятной злонамеренной силы.
– Пошел!
Мазур, не дожидаясь, когда поддадут прикладом, присоединился к остальным, медленно-медленно переместился так, чтобы встать рядом с Котовским. Тот зловеще набычился, сверля взглядом ближайшего конвоира, но стоял смирнехонько, справедливо рассудив, так же, как и Мазур, что в данный момент против рожна не попрешь. Одними губами прошептал:
– Не дергайся, авось прорвемся...
– Ага, – таким же шепотом ответил Мазур.
Он давно уже прикидывал холодно, четко, профессионально: итак, четверо... лошадей, надо полагать, привязали где-то в отдалении... это те же самые, что приехали к раскопу, сомнений нет... два охотничьих ружья, «Мосин» и АКМ... самое скверное, что патрона в стволе пригревшегося под мышкой «Макарова» нет... самый последний номер даже не у тех, что с ружьями, а у того, что с карабином – тем-то лишь на курки нажать, а хозяин карабина, олух, затвор не передернул, гильзу не выбросил, патрон не дослал... опаснее всего, понятно, автоматчик...
Как нередко случается в такие минуты, он прямо-таки физически ощущал эмоции и чувства – исходивший от бедолажных археологов липкий страх, нахальную безнаказанность, злую решимость этой четверки... Ерунда, бывало опаснее, гораздо опаснее... Всего-то и нужно, что точно рассчитать момент, дальше все пойдет по тому раскладу, что он сам навяжет... Нападающий обычно имеет четкий план, а вот тот, что обороняется, должен к нему подстраиваться, импровизировать на ходу, угадывать и в чем-то роковым образом ошибаться...
Справа от него Галина Прокопьевна вскрикнула с запалом митингового оратора:
– А почему, собственно...
И умолкла, кончился на этом весь ее запал. Незадачливый шофер, лежавший шагах в десяти мертвее мертвого, выглядел убедительно...
Тип с автоматом, весьма походивший на главаря, не удостоил ее и взгляда. Он медленно поводил головой, разглядывая кучку замерших перед ним людей, и невозможно было понять по этой азиатской физиономии, классически непроницаемой, какие чувства им в этот момент движут, нельзя было с ходу просчитать характер, первые наметки сделать... По слишком явной аналогии Мазур вспомнил свою эпопею в теплых южных морях, где плавали джонки и водились пираты – ну да, самым трудным в том деле как раз и было просчитать азиатов с их чертовыми непривычными рожами... Начиная от того кабатчика и кончая Мэй Лань – впрочем, с женщинами все обстоит иначе, хрен их поймешь, что азиатских, что европейских...
– Ну что? – громко, с расстановочкой произнес тип с автоматом. – Значит, говорите, белые люди из Европы? Умный люди, ученый люди – испидисси? А ты, лысый, наверное, профессор? Волоса от умствований повылезли? (Котовский шумно сглотнул слюну, пепеля его взглядом, но благоразумно промолчал.) Чего молчишь?
– Ага, профессор, – проговорил Котовский с видом грызущей удила лошади. – Академию превзошел, библию из рук не выпускал...
– Ух, какой ты цивилизованный! – расплылся в улыбке главарь. – Темному азиату рядом с тобой и стоять зазорно...
Он отнюдь не примитивен и не туп, уверился Мазур. Есть мозги в голове, и культурка присутствует. Впрочем... кто сказал, что людоеды из первобытного племени были тупицами и тугодумами? Наверняка и ум у них был острым, и интеллект – развитым. Просто они были другие. Они не видели ничего необычного или скверного в том, чтобы сожрать чужака в буквальном смысле слова – и уж вокруг этой исходной точки плясала вся их философия, весь их уклад...
– Ну что, европейцы? – громко продолжал атаман. – Пригорюнились? Чья это такая машинка блестящая? Нешто такие нынче интеллигентам выдают? Ну, молчите пока, разберемся...
Он, не поворачивая головы, громко отдал какой-то приказ на своем непонятном языке – и один из его людей, тот, что был с охотничьим ружьем, скрылся в палатке профессора. Очень быстро появился вновь, двигаясь спиной вперед, с натугой волоча за ноги храпевшего Буряковского. Ружье висело у него на плече. Мазур в несколько секунд прикинул расклад – нет, не подходит...
– Положи его в сторонке, – распорядился атаман на сей раз по-русски. – Умный люди, ученый люди, пусть поспит... – и добавил что-то непонятное.
Вновь скрывшись в палатке, его подчиненный на сей раз вышел с белым эмалированным ковшиком, до краев наполненным пахучей светло-коричневой брагой. Подал атаману со всем почтением. Тот, перехватив автомат одной рукой и по-прежнему наводя его на пленных, шумно отпил изрядную часть, вернул опустевший наполовину ковшик, отдуваясь, констатировал:
– Неплохо. Вы, русские, конечно, сброд последний, но вот брагу гнать умеете... Ну, продолжим наши игры? Вам кто разрешил, белые морды, шляться по древней сагайской земле? Я к кому обращаюсь? Уши заложило?
– Это экспедиция Шантарского университета... – пискнула Галина, и голос у нее вновь прервался.
– Фу-ты, ну-ты, ножки гнуты! Ниверситет, надо же! Впору от радости плясать – осчастливили диких туземцев белые городские люди... Знаешь, в чем твоя везуха, вобла сушеная? – спросил он совершенно деловым тоном. – Да в том, что у нормального мужика на тебя в жизни не встанет, особенно когда тут столько кисок поприятнее... – видно было, что его немного разобрало от доброй профессорской браги, он щелчком пальцев подозвал джигита с ковшиком и осушил емкость до дна, что Мазура только порадовало.
