История была по нынешним временам банальнейшая – снова несколько российских рыболовных судов оказались на приколе у здешних берегов. Родина о них, полное впечатление, забыла напрочь, посольство не реагировало, и моряки в конце концов, пользуясь здешними суперлиберальными иммиграционными законами, стали понемногу разъезжаться по стране – главным образом батрачить на плантациях. Лопес, деликатно подбирая выражения, сообщил как-то, что таких здесь уже несколько сотен.

Разумеется, Мазур и не пытался общаться с соотечественниками – прекрасно представлял, что они могли бы сказать «дипломату», пожалуй что, после очередного сосуда тростникового пойла, могли и попытаться залезть в физиономию, получился бы совершенно ненужный в его положении скандал... Муторно было на душе, вот и все, сплошной бесконечный плач о былой империи, которая в чем-то была страшной, но т а к о г о скотства по отношению к обладателям серпастого и молоткастого ни за что не позволила бы...

В довершение всего он перехватил горящий лютой ненавистью взгляд, направленный, вне всяких сомнений, исключительно на него, – поскольку никого другого на верхней палубе не было. Хорошо еще, зло пялившийся на него юнец никоим образом не принадлежал к соотечественникам: несомненно, здешний, очень похоже, чоло, в штопаных джинсах и выцветшей синей рубашке, сидит, опершись спиной на большой узел. Скорее всего, подался из своей нищей деревеньки искать счастья в ближайший провинциальный городок, где рассчитывает найти нечто послаще здешней редьки, – а тут, изволите ли видеть, на господской половине торчит у перил этакий хлыщ, франт долбаный в белом костюмчике, наверняка клятый нортеамерикано[14], взирает сверху на муравейник плебеев. Вот так и рекрутируются новобранцы для герильеро, дай такому мачете и вбей в башку пару цитат из Маркса – и пойдет стричь головы так, что чихать устанешь...

Мазур поставил себя на место парнишки, посмотрел на себя его глазами – стало неловко. Он, насколько мог непринужденнее, притворяясь, будто вовсе не заметил горящего классической классовой ненавистью взгляда, перешел на противоположную сторону. Смотрел, как форштевень монотонно режет коричневую воду.

На носу появился Кошачий Фредди, бережно поставил ящик – вытащил на свежий воздух свой «антиквариат». Тут же лениво отирались оба солдатика, посаженные на корабль в целях бережения его от герильеро.

Автоматические винтовки у них были неплохи, Мазур оценил – испанские СЕТМЕ модели «Л», прицельно и надежно лупят метров на четыреста. Вот только оба вояки явно зеленые новобранцы – офицеру со стажем просечь это предельно просто. Юнцы, которых на скорую руку выучили маршировать, стрелять и разбираться в знаках различия начальников, – и выпихнули в довольно ответственную по здешним меркам миссию. Если, не дай боже, что случится – эти салабоны навоюют... К ним бы, рассуждая по уму, приставить опытного капрала, чтобы с ходу взял в ежовые рукавицы... Беззаботно бросили винтовки на палубу, олухи, заглядывают в ящик, котейками любуются, так бы и рявкнул во всю командирскую глотку, погонял строевым от правого борта к левому и обратно, а потом устроил сборку-разборку личного оружия – с засеканием по секундомеру...

– Я вашим философским раздумьям не помешала, часом?

Мазур встрепенулся, но заставил себя обернуться медленно, медленно, как ни в чем не бывало... Насколько мог безмятежно ответил:

– Бог ты мой, какая может быть философия в мозгах морского офицера?

– Но вы же еще и дипломат, – сказала Ольга, опершись на перила рядом с ним, подставив лицо свежему ветерку. Небрежно отвела ладонью упавшую на глаза золотистую прядь – з н а к о м о, как было свойственно и т о й...

– Помилуйте, вот уж кто несовместим с философией, так это дипломаты, – сказал Мазур. – Это страшная тайна, но от вас я ее скрывать не могу...

Он бросал украдкой взгляды на чистый, безукоризненный профиль – и какая-то частичка сознания, оставшаяся холодной, рассудочной, прагматичной, работала, как арифмометр, прикидывая: интересно, может ли в конце концов от общения с Ольгой чувствительно поехать крыша? Свое душевное состояние, увы, хотелось оценивать как раз в самых грубых, ненаучных терминах. Стонала душа, выла душа, как собака с перешибленной лапой, поскуливала душа – вот вам и все поэтические метафоры, других на ум не приходит...

– Можно вам задать нескромный вопрос? – спросил он вдруг.

– Попробуйте. – Она улыбнулась смешливо, дразняще, представления не имея, какую бурю вызывает такими взглядами в его душе.

– Почему – Карреас? Насколько я знаю, русских здесь никогда не заставляли переиначивать фамилии. А в фамилии «Кареев» вроде бы нет ничего сложного для здешнего языка...

– И только-то? – звонко рассмеялась она. – Я ожидала бог весть чего, признаюсь вам откровенно, коммодор... Видите ли, это постарался прадедушка. Славный герой, чуть ли не в одиночку выигравший сражения на Гран-Чуко. А если серьезно... Насколько я поняла из фамильных преданий, он хотел забыть в с е. Изменить все, понимаете? Был убежден, что т а Россия погибла полностью и бесповоротно. Он прекрасно знал английский, бывал в Англии, и там запомнил очень интересную песенку. Старинную. Я не помню точного содержания, когда сама училась в Англии, пробовала отыскать в библиотеках текст, но потом стало лень... В общем, ее распевали несколько столетий назад восставшие крестьяне. Если от нас отвернулись и люди, и Бог, пойдем просить помощи у фей, эльфов и прочей нечистой силы... Что-то вроде. Он решил стать стопроцентным коронадо. Переменил фамилию, перешел в католичество – правда, до того особо религиозным и не был вовсе. Если Россия погибла, если вера не спасла ничего и ничему не помешала – следует стать д р у г и м. С тех пор мы и стали добрыми католиками Карреас. Вы его осуждаете?

– Да помилуйте, кто я такой, чтобы... – сказал Мазур. – Мне просто было интересно.

– А вы любопытный человек?

– Каюсь...

– Какое совпадение, я тоже... – не без хитрости прищурилась Ольга. – А можно, теперь я буду задавать нескромные вопросы? Это будет справедливо, я же ответила на ваш...

– Бога ради, – сказал Мазур.

– Кого я вам напоминаю?

– Простите?

– Ну вот, кажется, вы вспомнили о своем дипломатическом ранге, начали вилять... Ладно, сформулирую вопрос еще раз, предельно четко: на кого я похожа и кого вам напоминаю? Все ведь именно так и обстоит, правда? Знаете, любая девушка с определенного момента начинает не только фиксировать все мужские взгляды, как магнитофонная лента – все окрестные звуки, но и неплохо их классифицировать. В ваших взглядах постоянно присутствует нечто странное. Выходящее за рамки обычного мужского интереса. Я это очень быстро поняла... Вот только не поняла, о чем вы все время думаете. У вас какая-то тоска во взгляде, я же чувствую. Тогда, на площади, вы бросились за мной так, словно приняли за кого-то другого... И потом тоже. Ваши взгляды не лишены обычных мужских помыслов, но в них постоянно эта тоска, что-то мучительное для вас и совершенно непонятное для меня... А эта история в поезде, после того, как отбили налет герильеро? Вы чересчур уж задумались – и, несомненно, потеряли бдительность. Совершенно автоматически подняли с пола мою куртку, все еще пребывая в задумчивости, пробормотали: «Оля, вечно ты разбрасываешь...» – Она заглянула Мазуру в лицо. – И тут же опомнились. Могу оценить, сколько самообладания вам потребовалось, чтобы сохранить каменное лицо и даже пробормотать какое-то убедительное объяснение... Я на нее очень похожа, правда? Настолько, что вы в тот раз попросту забыли, что это не она, а я?

Мазур молча смотрел на нее, уже не пытаясь себя контролировать. «Сойду с ума, – подумал он поразительно спокойно, – рано или поздно сойду с ума...»

– Вам неприятно вспоминать? – спросила Ольга негромко. – Но у меня почему-то сложилось впечатление, что вы о н е й вспоминаете без вражды, иначе все было бы иначе...

– Она погибла, – услышал Мазур свой собственный голос откуда-то со стороны.