— А по заднице?
Минут через двадцать, увидев подходящий выворотень, он решил, что пора и остановиться. Нельзя сказать, что отогрелся полностью, но кровь заструилась по жилочкам бодрее. Он бросил тюк в яму, под выворотень, расстелил шуршащую непромокаемую ткань и сделал приглашающий жест:
— Прошу ложиться, мисс…
Тут только она вспомнила о правилах приличия и девичьей стыдливости, отступила, прикрываясь ладонями:
— Ты что?!
— Ложись, дура, — сказал Мазур, плеская на ладонь спирт из фляги. — Растираться будем… Ну, спиной вверх, кому говорю!
Поставив рядом автомат и чутко прислушиваясь к окружающему, он принялся растирать девушку спиртом, не особенно и экономя. Вокруг запахло, словно в забегаловке. Понемногу ее кожа под ладонями становилась сухой и горячей. Мазур, время от времени критически озирая рабочее пространство, принялся наводить глянец собственной вязаной шапочкой. Перевернул ее на спину, как куклу, отбросил руки, когда попыталась прикрыться, и заработал в прежнем ритме, не испытывая ни малейших эротических позывов. Джен покорно лежала, закрыв глаза.
Напоследок Мазур, ловко и неожиданно нажав двумя пальцами на щеки, заставил ее открыть рот и опрокинул туда полный колпачок спирта. Она задохнулась, привстав, отчаянно кашляла.
— Ничего-ничего, — сказал Мазур, похлопывая ее по спине. — Лишь бы назад не пошло… Никто от этого еще не умирал, в Кентукки самогонку гонят и покрепче… А теперь— укольчик.
— Нет…
— Сидеть! — он уже сбросил колпачок с иглы. — Если подхватите пневмонию, мисс, вас только пристрелить останется, я серьезно говорю… А теперь одевайся быстренько.
Растерся сам, пропустил глоточек, все — на скорую руку, без прежнего тщания, полагаясь на счастливую звезду и на старую, общеизвестную истину: на войне к человеку отчего-то не вяжутся прежние гражданские хвори вроде насморка или радикулита… Блаженно откинулся, привалившись спиной к переплетению жестких корней, вытер лицо шапочкой, вкусно пахнущей спиртом и женской кожей. Выпустил густую струю дыма, окликнул:
— Мисс Деспард, как самочувствие?
Она промолчала, лежала навзничь с закрытыми глазами. Мазуру это не понравилось, и он переспросил громче:
— Самочувствие как?
Молчание. Мазур не спеша докурил сигарету до фильтра, спрятал окурок в песок, присел на корточки рядом с Джен и похлопал ее по щеке:
— Ты не уснула?
— Нет, — сказала она тусклым голосом.
— А почему молчим?
— Все надоело, — сказала она, приоткрыв глаза. — Не могу я больше.
— А как же женское равноправие? Неужели будешь перед мужчиной слабость показывать?
Она хлопнула ресницами, но промолчала. Мазур такие состояния прекрасно знал — когда люди не то чтобы ломаются в одночасье, но им вдруг начинает казаться, что все пропало, что выхода нет и все дальнейшие усилия бессмысленны. Сюсюканье здесь недопустимо, нужна шокотерапия…
— Встать, — сказал Мазур командным голосом. — За нами погоня, ты не забыла?
— Помню…
— Нужно идти.
— Не могу. Давай я останусь прикрывать, а ты беги…
— Дура, — сказал Мазур. — Это только в мыслях красиво, а на самом деле это ведь смерть… А смерть, что характерно, насовсем. Ты агент ФБР или как?
Она повернула голову, открыла глаза — взгляд был совершенно отрешенный. Не стоит и взывать к священным теням пассажиров «Мейфлауэра» и героев Потомака, напоминать о статуе Свободы и распевать с чувством «Звездное знамя». Нужно быстренько искать кнут.
Мазур приложил к ее виску холодный глушитель, поставив заранее на предохранитель и держа палец подальше от спуска. Сказал:
— Пристрелю ведь.
— Стреляй.
Мазур держал руки подальше — так и тянуло залепить ей парочку оплеух. Чего же может бояться благовоспитанная и благополучная американская девочка, натасканная агентесса? Боли? Смерти? У нее непременно должен быть подавлен страх перед болью и смертью, не официанткой работает… А если заходить с другого конца? Она агентесса, но еще и девочка, то бишь очаровательная молодая женщина, какие там в Штатах у дам самые навязчивые фобии?
Ага. Он ухмыльнулся. Все-таки те, кто его в свое время готовил, звезды и ученые звания носили не зря…
Бесцеремонно запустив руку в карман ее бушлата, Мазур извлек револьвер, отбросил подальше, встал на колени и еще бесцеремоннее принялся возиться с застежками комбинезона.
Вот тут она быстренько привстала:
— В чем дело?!
— Ты очаровательна, — сказал Мазур голосом завзятого уличного приставалы, каковые по обе стороны океана, в общем, одинаковы. — Вот я и решил, что не стоит отпускать тебя на тот свет, не разделив предварительно с тобой страсть…
И навалился, разбрасывая ей руки, грубо целуя в шею. На какой-то миг и в самом деле потерял над собой контроль, ничуть не играя — хороша была, чертовка, тут же справился с собой и продолжал грубо тормошить ее, без малейшей фальши изображая охваченного похотью орангутанга. В отсутствии фальши он твердо убедился по ее сопротивлению — Джен отбивалась что есть сил, всерьез, панически, забыв про боевые искусства…
Когда она, по расчетам Мазура, дозрела, он разжал руки — и успел получить ногтями по щеке — откатился в сторону, делая вид, что девчонка его одолела. Она вскочила, вся расстегнутая и растрепанная, сгоряча полезла в карман за револьвером и, обнаружив там пустоту, отпрыгнула к выворотню, наконец-то догадавшись встать в классическую «дикую кошку»:
— Не подходи! Скотина!
Мазур, потирая тыльной стороной ладони царапины на щеке, уставился на нее с хмурым одобрением. Вот что значит нащупать больное место…
— Молодец, — сказал он, покосившись на испачканную кровью ладонь. — Обожаю добродетельных девочек…
— Не подходи!
— И не думаю, — сказал Мазур. — Ну, опомнилась? Застегни все, и пойдем…
Похоже, до нее медленно-медленно начинало доходить. На лице играла разнообразнейшая гамма эмоций — так что Марсель Марсо позавидовал бы. Опустила руки и зло выдохнула:
— Скотина. Психолог долбаный. Солдафон, медная башка…
Мазур вразвалочку подошел к ней, взял за плечи — она сначала непроизвольно шарахнулась, но опомнилась, гордо вздернула подбородок, — посмотрел в глаза и сказал, цедя слова:
— Кьюти[20], это ты у меня в первый и последний раз показывала характер. Ясно? Коли уж я теперь нащупал твое слабое местечко, ничего не поделаешь. Я тебе даю слово офицера: если опять пойдут капризы типа «я дальше не пойду» или «я сломалась» — оттрахаю во все дырки так, что ты и в порнофильмах не видела…
— Я порнушки не смотрю, — огрызнулась она. — Только по работе, если придется…
— Это детали, — сказал Мазур. — Ты пойми, я не шучу. Я должен вытащить и тебя, и кассеты. А уж какой я тебя вытащу — никого не интересует. Дома будешь рассказывать, какая я сволочь… Ну, ты мне веришь насчет офицерского слова?
Она опустила глаза, зло сжав губы.
— Веришь… — сказал Мазур. — И правильно делаешь. Если…
Он умолк, повернул голову. Далеко-далеко, чуть ли не на пределе слышимости, раздался короткий грохот, несмотря на расстояние, слышно было, как раскатилось звонкое эхо.
— Это еще что? — встрепенулась Джен.
— А это я пожертвовал последней гранатой, — сказал Мазур. — Поставил «натяжку» там, где срубил деревце. Конечно, на нее мог налететь и какой-нибудь зверь, но душа мне подсказывает, что без наших стражей сокровищ не обошлось… Они уже около реки.
Вернулся к выворотню, закинул рюкзак за плечи и двинулся вперед, не оглядываясь. Почти сразу же его догнала Джен, все еще застегивая пряжки комбинезона. Мазур молча протянул ей револьвер, похлопал по плечу и фыркнул, когда она негодующе отшатнулась.
…Мазур держал в памяти этот распадок и высоченную голую скалу, отдаленно похожую на жирафью голову, столь же надежно, как свой личный учетный номер, значившийся в суперсекретной картотеке. И узнал ее моментально, когда вершина, украшенная смахивавшим на рог камнем, показалась над темно-зелеными вершинами елей. Вот только радоваться было рановато…
