Виктория с совершенно безучастным, словно у деревянной куклы, лицом принялась стаскивать сине-белые адидасовские штаны. Неумело пытаясь подражать стриптизеркам из импортных фильмов, продемонстрировала их на вытянутой руке, не глядя, отбросила в сторону. Распахнула куртку — под спортивным костюмом ничего больше не оказалось — и, старательно разведя полы в стороны, медленно закружилась, оборачиваясь то к нарам, то к двери, то к скрытому во мраке распорядителю. Бритый звонко шлепнул ее пониже спины. У Мазура судорогой свело пальцы, так хотелось добраться до обоих. Потом сбросила и куртку, обнаженная стояла посреди камеры, заложив руки за спину, глядя в потолок. На плече и на руках у нее Мазур заметил синие татуировки.

— А сейчас на сцену решительно выходит ейный неизменный ассистент, герр доктор Алексей Егоршин! — распорядился Мишаня. — Просим, хер доктор! А изобразите вы нам, пожалуй что, подсвечник!

Иркутский врач покорно слез с нар, взял у бритого пару желтых стеариновых свеч, дождался, пока тот подожжет их зажигалкой, застыл, симметрично вытянув расставленные руки — нелепый и позорный живой канделябр. Пламени свечей почти не видно было в ярком электрическом свете. Ольга прерывисто вздохнула, почти простонала.

— А таперича, миряне, очаровательная Вика нам исполнит коронный номер нашего камерного концерта — камерный минет почти что в парижском стиле. Барабан вертится, вертится… кто же этот счастливец? Ах, господин Степан, туточки среди нас присутствующий, словно рояль в кустах! Поприветствуем счастливчика, призовая игра! Виктоша, прошу!

Виктория опустилась на колени перед бритым Степаном, оба располагались в профиль к зрителям.

— И ее громкое, веселое, жизнерадостное чмоканье долетело аж до галерки! — комментировал Мишаня. — судьи отмечают мастерство спортсменки… смотреть, вы, новенькие, а то хуже будет! А теперь выдвигается канделябр…

Врач приблизился чуть ли не вплотную — с другой стороны, чтобы не заслонять зрелища от сидящих на нарах, встал, прилежно держа свечи.

— Встала Виктошенька, мурлыча и облизываясь, поклонилась зрителям с милой улыбкой… — тянул Мишаня.

Мазур давно уже, словно бы невзначай, снял свои тяжелые механические часы и положил их на нары у бедра. Он все еще колебался — не прикидывая шансы, а мысленно рисуя подробную партитуру предстоящего. В иных стычках импровизация категорически противопоказана, каждый бросок нужно рассчитать в уме заранее…

— Томно распростерлась Виктоша у подножия канделябра… — командовал Мишаня. — А в нашей программе — дебют! На сцену приглашается очаровательная мадемуазель Ольга Вяземская, каковая нам сейчас стянет портки с канделябра и ублажит его в точности так, как только что наблюдала. Внимание, дебют! Впервые на нашей эстраде девочка-сосунок!

Ольга не шелохнулась. В ее голосе сквозило ледяное презрение:

— Я такие вещи только с мужем делаю.

— Мы же не звери, мадемуазель! — жизнерадостно завопил Мишаня. — Мы же народ понимающий и уважаем свободу выбора. Раз такие у вас сексуальные принципы, выбывает из игры канделябр! Идя навстречу пожеланиям дебютантки, приглашаем на сцену и законного мужа! Воля ваша, ублажайте его, счастливца! Прошу на сцену, сладкая парочка. Аплодисменты! «Ригли-сперма» — неповторимый устойчивый вкус!

Мазур склонился к Ольге и шепнул:

— Как только прикоснусь — падай и ползи под нары. Пошла!

Ольга стала медленно слезать с нар, Мазур стиснул часы в кулаке. Голова была ясная и холодная, как всегда перед боем, секунды растянулись неимоверно, и время казалось застывшим.

Ружье определенно будет направлено на него, а не на Ольгу. Вот только Мазур непременно окажется меж дверью и караульным — и успеет уйти с директрисы. Молниеносным броском швырнуть часы и разбить лампочку — детская забава. Хотя из коридора падает свет, все равно в первые секунды по контрасту покажется, будто наступил непроглядный мрак. А уж использовать эти секунды с максимальной выгодой — дело привычное: не истощен, не обессилен, нешуточно зол, недавно кормлен, тело все знает само… У Степана кобура под мышкой, это нужно учесть…

Ольга слезла с нар, встала, не удаляясь от них. Мазур спрыгнул следом.

— Итак, на сцене — сладкая парочка, минет по-армейски! — орал Мишаня. — Наш бравый майор начинает неспешно раздевать свою лялечку, сымает сначала, охальник, тельняшечку… Ну, шевелись, служивый!

Мазур протянул левую руку, коснулся Ольгиного локтя, миг спустя уже ушел с воплем вправо, отвлекая на себя внимание. Метнул часы. Лампочка с грохотом взорвалась, затрещала сухо вспышка короткого замыкания, упал мрак — и буквально в ту же самую секунду Степан, получив ребром ладони, обрушился с табурета — шумно, как мешок с картошкой. Мазур оттолкнулся от пола, прыгнул. Навстречу, левее, ударил выстрел, лицо обдало жаром и тухлой пороховой гарью — промах! А Мазур смог отлично сориентироваться при вспышке. И ударил точно. Что-то мерзко хрустнуло под пяткой, противник обмяк. Еще миг — и ружье оказалось в руках Мазура, он передернул затвор, выстрелил по часовому, не успевшему ничего предпринять, не успевшему даже убраться от двери. Стрелял в грудь, промахнуться никак не мог…

И тут от двери ударил в лицо свет нескольких мощных фонарей. Мазур мгновенно ослеп, но продолжал стрелять наугад — и не слышал ни звона стекла, ни криков, ни шума падающих тел. Боек щелкнул впустую, патроны кончились — и до него стало помаленьку доходить, что они не могли быть боевыми… Холостые пустышки. Его снова обыграли.

— Бросил бы ружьецо? — послышался из коридора елейный голосок Кузьмича. — Ну зачем оно тебе, бесполезное?

Мазур колебался секунду. У двери раздался негромкий хлопок, что-то прожужжало — и Мазур повалился на пол, опутанный сетью. Один из самых страшных врагов рукопашника — портативный метатель сети…

В камеру тут же хлынули толпой, грохоча сапогами, светя фонарями во все углы. К превеликому удивлению Мазура, его и пальцем не тронули — только приставили к голове дуло пистолета. Присевший рядом на корточки человек вполне мирно посоветовал:

— Не дергайся, шансов никаких…

Мазур не шевелился — шансов и в самом деле никаких не было. Он видел, как выносили из камеры табуреты, лампу, так и не пришедшего в себя Мишаню. Стонавшего Степана вывели под руки.

— А ну, все на нары! — скомандовал Кузьмич. — И ты, голубка, вылезай-ка из-под нар живенько… — он обернулся к Мазуру. — Ну и здоров ты хамить, сокол…

— По хозяину и честь, — огрызнулся Мазур.

Как ни странно, в голосе Кузьмича не слышалось ни злобы, ни раздражения. Словно происшедшее его вполне устраивало.

— Не прост ты, сокол, ох, непрост… — протянул старикан, стоя над Мазуром. — Все убрали? Часики ему верните, идут ведь? Идут, ты смотри. На совесть сделаны. С часиками на нарах куда как хорошо, всегда видишь, что времечко медленно бежит… Пошли? Ты, сокол, как сеть распутаешь, ее в окошечко выбрось обязательно, имущество казенное…

— Да ладно, — послышался чей-то незнакомый, уверенный голос. — Не изгаляйся, Кузьмич, сверх меры, распутайте вы его…

Это говорил белобрысый в рваных джинсах, недавний сокамерник. Он совершенно непринужденно спрыгнул с нар и стоял рядом с Кузьмичом, как свой человек.

— Думаешь? — спросил Кузьмич.

— Хватит, — махнул рукой белобрысый. — Все ясно. Распутывайте.

Кузьмич не протестовал. Мазура принялись распутывать — и, едва сдернув сеть, предусмотрительно отступили к двери, ослепляя его фонарями.

— Вались, майор, на нары и дрыхни, — сказал Кузьмич. — Завтра поговорим…

И дверь захлопнулась, щелкнул замок. Мазур взобрался на нары. Ольга кинулась к нему, обхватила, прижалась.

— Ладно, — шепнул он. — Все обошлось…

На самом деле столь благополучный исход конфликта еще больше ему не нравился — из-за своей непонятности. Не избили для наглядного примера — хотя просто обязаны были это сделать, учитывая все их предшествующее поведение. И вдобавок в камере оказалась подсадка. У Мазура было впечатление, что он в очередной раз столкнулся с неким тестом, еще одной прогонкой по экстремальной ситуации. Для будущей рабочей силы такие тесты вроде бы и ни к чему…