Михаил задумчиво посмотрел на Данилу. Было видно, что ждет он плохого. Злости барина, ярости. А Михаил лишь медленно кивнул. Со стороны услышал то, что сам себе всю ночь твердил мысленно.

«Значит, правильно это… хоть и горько», — подумал Михаил.

Неожиданно он сам опустился на земляной пол, не жалея дорогих брюк, и привалился спиной к холодной стене, откидывая назад голову. Неприятное место — подвал этот. Сыро, зябко, ночью еще и темно. В углу скреблась какая-то мышь или что похуже. Но хуже, чем внутри Михаил себя чувствовал, снаружи быть не могло.

— А ведь ты прав во всем, — Михаил грустно улыбнулся. — Я затем к тебе и пришел. Вижу, что не получится ничего у меня с Веленой. Что я только несчастной ее делаю. И ее, и Елизавету. Да и себя самого. Знаешь про затею Велены со старой пасекой? По другую сторону от нее деревня еще одна есть, может, слышал от местных. Тоже мои крепостные там живут. Вот, что я думаю, Данила. Бери-ка ты Велену в жены и поезжай туда. Подальше и от меня, и от Елизаветы… Всем так лучше будет. Ты на глаза жене моей попадаться не будешь, и не сможет она тогда на тебе злобу сорвать за вчерашнее. А я… Говорят, с глаз долой, из сердца вон. Не получилось у меня это с Веленой, когда в столицу уехал от нее. Может, на этот раз получится? Когда буду знать, что она счастлива. Только Тимошку хочу навещать так часто, как смогу. Может, и к себе забирать на пару деньков в неделю, договоримся как-нибудь. Позаботишься о нем, Данила, как о родном сыне? Все-таки моя кровь, душа за него болит, — Михаил поднял взгляд на Данилу, серьезно глядя снизу-вверх, раздавленный своими мыслями. — Но и отобрать его у Велены не могу, не простит она мне этого. Да и он сам не простит, как подрастет, что я с родной матерью его разлучил, с которой он столько лет жил.

Данила медленно покачал головой. И жаль ему Михаила было, но себя и Велену — еще жальче.

— Я понимаю. Тимошка — паренек хороший, добрый. Препятствовать вашим встречам я не буду. Если Велена упрямиться не станет… Сами понимаете, не буду я с ней ругаться. Не мой это сын.

Повисло молчание. Уже не такое тяжкое, каким было прежде. Но все равно гнетущее. Михаил выглядел сейчас так, будто небо рухнуло ему на плечи. Даниле захотелось поддержать его словом. Показать, что не один в своей беде.

— Тимошке захочется у вас бывать. Когда поймет, что у матери его не отбирают. По себе знаю. Там, в своем прежнем доме, где я жил, пока меня Ваша жена не забрала, не выкупила, — негромко признался Данила, — любил меня старый барин очень, как родного ребенка. Еще малышом я был, когда он меня в дом забрал. Сам грамоте учил. Играл со мной… Сказал бы я, что, как с сыном родным, возился, да не смею память его порочить. Но умер старый барин, сгорел от болезни быстро очень. А мне вольную не дал. Не хотел, наверное… Хотел, чтобы я при нем всегда был. До самой смерти. И не верил, не слушал меня, что я и так, и сам от него не уйду. Даже с вольной остался бы. И из благодарности, и потому что полюбил я барина, и вправду как отца родного. Которого и не помню даже, сирота я. Но не поверил мне барин. Побоялся, что обману я его. Вот и продали меня после смерти его… Вашей жене. И оказался я здесь

Михаил встал. Слова Данилы его немного приободрили. Ведь почувствовал Михаил, что не только ему тяжело. Другим еще сложнее. Тем, кто еще и подневольные.

— Спасибо, Данила. И прости, что здесь тебя так встретили, что ты оказался в игры грязные впутан моей женой. Больше это не повторится. Лично за этим прослежу. Хороший ты человек, вижу, что позаботишься и о Велене, и о Тимошке. Прости за подвал этот, остыть мне нужно было со злости, обдумать все, как следует.

Он протянул Даниле руку для пожатия, как равному, искренне глядя в глаза. Чувствуя, что в эту самую минуту отдает ему Велену, раз и навсегда. И почему-то Михаил ощутил не горе от потерянной возлюбленной, а легкость внутри. Словно и сам освободился, отпустив свою давно уже безответную любовь.

Данила не поверил даже вначале словам Михаила. Привык, что тот мужчина жесткий, а то и жестокий. Привык, что на расправу скор. Мог и убить. И никто ему слова поперек не сказал бы. Побоялись бы. Кто Данила? Обыкновенный крепостной, к собакам хозяин порой лучше относится, чем к людям подневольным. Но Михаил оказался не таким. Данила покосился на него с опаской и протянул ему ладонь, крепко пожал его руку в ответ.

— Спасибо. Рад, что не осерчал ты на меня за правду мою горькую. А за подвал не думай даже. Я крепостной, и я не такое испытывал на своей шкуре.

Данила горько усмехнулся, вспоминая прошлое. И глаза его потемнели на мгновение. Но он тряхнул волосами и улыбнулся.

— А ты не засиживайся в подвале. Еще продрогнешь. Негоже барину на грязном полу сидеть. Спасибо, что выслушал. Что поговорили. Только Елизавету не наказывай строго. Любит она тебя, но ветер у нее в голове.

— Когда это ты успел испытать что-то? Барин же прошлый тебя, как сына, растил, а потом Елизавета. Ее рук, что ли, дело? — Михаил нахмурился.

Не нравилось ему, что он узнавал о Елизавете с каждым днем. Будто открывал дверь за дверью, и дальше идти уже и не хотелось, а куда деваться? Поначалу ему казалось, что перед ним просто вздорная и дерзкая девушка, самоуверенная, колючая, но… хорошая. Сейчас же он уже в этом сомневался.

Данила тяжело вздохнул и даже зажмурился. Помотал головой, чтобы отбросить от себя плохие воспоминания.

— У барина покойного сын был. Старше меня, молодой мужчина. Он… в отъезде был, когда барин заболел. Они, вообще, не ладили с барином. Я его и не видел никогда. Приезжал иногда сын погостить, да барин меня от себя отправлял подальше, прочь из дома господского. А сын барина не интересовался крепостными. А когда барин захворал и смерть почуял, продал он меня. Другу своему, отцу Елизаветы. Она, помню, упросила отца тогда купить… Отец у Елизаветы хороший. Он даже покупать не хотел. Просил барина моего вольную мне дать. Но отчего-то заартачился покойный барин. Ну, вот, купил меня отец Елизаветы, но дочери не отдал. И самому ему я без надобности был. Так я оказался в руках у старшего брата Елизаветы, прослужил у него какое-то время. Это уже после… Елизавета приехала пожить в столице, в особняке старшего брата своего, чтобы мужа себе искать. Увидела меня, обрадовалась и упросила брата отдать меня ей. И с концами. Так и уехала, и с собой забрала.

— Если не будешь делать глупостей, то твои испытания позади, считай. Пойдем. И правда, простудиться здесь можно.

Михаил с улыбкой похлопал Данилу по плечу. Но тут в дверь подвала замолотили.

— Барин, барин! Приехали к Вам! Насчет Данилы!

Михаил нахмурился. Неужели Данила успел ночью что-то набедокурить?

— Будь здесь. Я разберусь, в чем же дело.

Со вздохом Данила снова опустился на пол. Его лицо не выражало ровным счетом ничего. За свою жизнь он не боялся. Да и… доверился, наверное, Михаилу? Хотя было сложно это сделать. После наивного детства и беспечной юности в доме старого барина, которые быстро закончились вместе с продажей, Данила перестал доверять людям. А уж тем, кто выше его по рождению, и тем более. Однако тяжелая дубовая дверь подвала закрылась, а ключ не щелкнул в замке.

Данила посмотрел на нее долгим взглядом. Вот он, шанс бежать? Никто в ближайшее время его не хватится. Да и Михаил, наверное, после сегодняшнего и искать не будет.

— Нет, — проговорил Данила медленно сам себе и отвернулся от этой двери, как от величайшего искушения. — Не быть мне свободным никогда. Нужно забыть об этой мечте. Блажь она пустая. Зато, если Михаил не соврал, я буду счастливо жить с Веленой в другой деревне. И растить Тимошку. И какая разница, что подневольные мы будем? Какими родились, теми и умрем. Зато вместе с Веленой буду. Она… мне дороже свободы. Не только свободу, но и жизнь за нее отдать готов. Нет. Не убегу я. Теперь никогда.

В гостиной ждал богато, даже щеголевато одетый человек. У него были черные, чуть вьющиеся волосы и тонкое лицо с даже на первый взгляд хитрыми чертами. Мужчина встал с кресла и подошел к Михаилу.