Данила остановился у двери, закрыв ее за собой. Стоял так, будто в любой момент мог дать деру, как спугнутый заяц. Зверушка лесная, глаза диковатые, взгляд настороженный, тело напряженное… Елизавета невольно залюбовалась тем, какие у Данилы сильные руки. Рукава рубашки так и остались подкатанными, шнуровка на воротнике — чуть расслабленной. Данила опомнился, будто взгляд на загорелые ключицы обжег. Загрубевшие пальцы торопливо и неуклюже задергали непослушный шнурок.

Елизавета подплыла ближе в своем чуть шелестящем, поблескивающем пышном черном платье. Траур? О нет. Не с таким открытым верхом, не с такой роскошной вышивкой на талии.

— Оставь, — Елизавета накрыла его руки своими. — Что боишься меня так? Догадываешься же, зачем позвала.

— Догадываюсь, — мрачно ответил Данила. — Нехорошее Вы задумали, барыня. Остыли бы лучше. Чтоб дров сгоряча не наломать. Не то сделанного не воротишь, а Вам с мужем еще жить и жить…

Елизавета замахнулась было пощечиной. Учить ее вздумал?! Но на последних сантиметрах изящная ладонь остановилась. Данила успел инстинктивно вздрогнуть, зажмуриться, но потом выпрямился, гордо глядя в глаза. Мол, бей, на здоровье, больше все равно ничего мне сделать не можешь! Елизавета не смогла и ударить. Погладила по щеке, тронутой колючей щетиной, как тенью, хотя волосы у Данилы были светлые.

— Красивый ты, — промурлыкала Елизавета. — Ты же и сам понимаешь, зачем я тебя при себе оставила. Чтобы всегда под рукой был.

— Как игрушка или конь для прогулки, — фыркнул Данила.

Елизавета не выдержала. Она перехватила его за подбородок. Данила поджал губы. Видно, только крепче стало сравнение с конем на продаже, которому в зубы собрались заглянуть.

— Что за гордость? — процедила Елизавета. — Откуда такой гонор у крепостного? Не боишься впасть в немилость?

Данила высвободился одним рывком головой. Отошел в сторону. Колыхнулись огоньки свечей, заплясали на стенах тени. Кулаки Данилы сжались еще крепче. Казалось, вот-вот кожа на костяшках, натянутая до предела, растрескается от напряжения.

— Мне не нужна ни Ваша любовь, ни Ваша милость, — Данила обернулся, и Елизавету обжег его злой прищур. — Любая работа тяжелая лучше, чем быть собачкой на мягкой подушечке, забавой барской. Не по мне это. Лучше бы другого Вы присмотрели, барыня. Может, он и полюбил бы Вас. По-настоящему.

Данила покачал головой, в глазах было мягкое сочувствие, как к птице больной, которая ничего не понимает и все пытается взлететь. Елизавета подбежала к нему. Она отчаянно посмотрела ему в лицо, то кладя руки на широкие плечи, то поглаживая каменную крепкую грудь.

— А мне не нужно другого! Ты мне нравишься, увлеклась я тобой! Пусть еще не люблю тебя настолько сильно, чтобы всем сердцем, но еще могу полюбить, влюбиться, вскружить самой себе голову…

Данила перехватил ладони Елизаветы. Она смотрела на него надрывно, едва не дрожала. Казалось, что если и он ее ответвергнет, то все, рассудок помутится в ту же секунду. Данила подался вперед, навстречу блестящим светлым глазам. Почти коснулся своими губ ее, прикушенных было, разалевшихся. Защекотал их шепотом, качая головой:

— В омут с головой… Зачем?

Елизавета обхватила лицо Данилы ладонями, глядя в глаза. Так близко, так искренне. Она шептала срывающимся голосом, и длинные черные ресницы влажнели, слипались в блестящие клинышки.

— Потому что в закрытую дверь бьюсь. Бабочкой о стекло. Пока крылья не сломаю. Не полюбит он меня никогда.

Данила погладил Елизавету по волосам. Локоны завила, готовилась… Она подалась к нему навстречу, их губы едва-едва коснулись друг друга. А он в ту же секунду сжал Елизавету в объятья, склоняя ее голову к себе на плечо, шепча прямо в ухо ей, задрожавшей, всхлипнувшей:

— И я не полюблю.

Михаил стоял в опустевшей спальне матери. Зеркало завесили черной тканью. Убрали цветы с тумбочки, но их аромат все еще витал в воздухе. Михаил взял свечу, уже собираясь уходить, как вдруг огонек дрогнул, а за спиной произошло какое-то движение.

— Руфа! Ты что так подкрадываешься? Или стучать тебя совсем не учили? — разозлился Михаил.

Она стояла перед ним в тонком платье, со спущенным на локти простым шерстяным платком. Лента с косы куда-то делась, и у той начали расползаться последние звенья. От этого Руфь выглядела еще тоньше, хрупче, уязвимее.

— Помогите, барин, — прошептала она, на лице ни кровинки. — Нехорошее Елизавета Федоровна задумала…

Голос у Руфь сорвался. Михаил сдвинул брови. Он взял ее за руки, отводя на небольшой диванчик у окна. Ведь она выглядела такой бледной, перепуганной, того и гляди пошатнется.

— Садись, Руфь. Да рассказывай, что за дела. С Тимошкой что-то опять в голову ей взбрело?

— Не с Тимошкой, — Руфь покачала головой и опустила взгляд, на щеках всполошился стыдливый румянец. — Со мной. Поручение она мне дала. Да такое, что и сказать стыдно! Я же девушка порядочная…

Михаил недовольно тряхнул головой. В ней у него было гулко и тяжело. У самого горе, скорбь, а тут еще служанка какая-то плакаться вздумала!

— Говори уже! — рыкнул он грознее.

— Елизавета Федоровна приказала, чтобы я к Вам… я Вас… — Руфь прикусила губу. — Чтобы я Вам понравилась! Проверить она удумала, не будете ли Вы на сторону от жены ходить. Велела мне строго-настрого язык за зубами держать, не то житья не даст спокойного. Да мне совесть покоя не дает, да и стыдно мне вот так, по приказу, с Вами ворковать! Хотя Вы и красивый… очень.

Руфь осторожно коснулась прохладной ладонью щеки Михаила, а потом застенчиво опустила ресницы. Он тяжело вздохнул.

— Вот же Лиза, вот же лиса… Так и скажи ей, что не повелся я на твои хлопанья глазками. Делов-то! А я подыграю, если нужно будет.

— Спасибо, Михаил Алексеевич, — пробормотала Руфь. — Как камень с души упал! Не хотелось мне Вас обманывать, гадко было! Ведь Вы мне безо всяких приказов, по-настоящему нравитесь.

Руфь порывисто подалась вперед, коротко и неуклюже, будто сама себя испугавшись, ткнулась своими губами в его. Михаил вздрогнул, как от пощечины, и жестко схватил ее за плечи.

— Ты что это творишь, Руфа? Что тебе в голову взбрело?

— Я… я благодарна очень, вот и не сдержалась… — прошептала она, пылая щеками.

— И думать об этом забудь! — Михаил резко вскочил на ноги. — За кого меня принимаешь? Сплетен наслушалась, глупая? Думаешь, я с любой красавицей деревенской роман крутить готов? У меня есть… жена.

Он осекся перед последним словом. Ведь хотел сказать совсем другое. О том, что любовь у него имеется, настоящая, всем сердцем. Вот только звали ее совсем не Елизаветой.

— Простите, барин, — Руфь юркой мышкой скользнула к двери. — Сама не знаю, что на меня и нашло… Саму стыд берет! Будто на шею к Вам вешалась! Вы не серчайте на меня, просто Вы ко мне так по-доброму, что сердце у меня и тает, когда Вас вижу… Простите! Доброй ночи!

Руфь выскочила за дверь. И стоило скрыться с глаз Михаила, как на губах расцвела лукавая усмешка. Чем не проверка? Если бы так, с нахрапу, он и заподозрить что-то мог бы. А тут бедняжка-жертва, душа нараспашку, союзница против злой жены, как не приголубить? Руфь заранее все продумала. И то, как сбежала бы, поцелуй ее Михаил, прижав ладони к залитым румянцем щекам. Но не случилось.

Впрочем… Руфь все равно считала, что вышла из этой комнаты победительницей. Ведь в ее руки был мешочек с монетами, который она незаметно выхватила из кармана Михаила во время короткого поцелуя, когда, будто случайно, мазнула ладонь по его боку. Самой гадко было, будто воровка какая-то! Но ничего. Вернет, совсем скоро вернет. Как только расставит ловушку для другой скользкой змеи.

Нельзя было выдавать Руфь, Михаил и не собирался. Но внутри у него так и клокотало все! Приехал, называется, домой с красавицей-женой, жить-поживать в покое и уюте! А она интриги плетет похлеще, чем заговорщики при дворе! Как будто Михаилу до ее хитростей! Он широким злым шагом направился к Елизавете и толкнул дверь, даже не постучав.