Данила задрал голову к небу. Там как раз летела птичья пара, и над землей разносилась их радостная трель. Это показалось бы мне романтичным моментом, если бы как раз в этот момент из-за дома не вынырнула Глафира. Она навалилась своими пышными телесами на калитку, лузгая семечку и скрещивая руки перед собой.

— Воркуешь, Велена? Нового полюбовника себе присматриваешь? О, он тебе уже ульи таскать помогает! Окрутила так окрутила!

У меня вспыхнули щеки. Данила отряхнул ладони, подходя к калитке вплотную. Глафира аж попятилась немножко. Ой, что ж будет?! Только бы окончательно с родней не разругаться! Мне еще помощь Макара нужна! Пусть и платная. Это на Земле, да желательно в крупном городе, легко можно найти мастера на все руки. А здесь поди сыщи того, кто нормально сделает!

— А может, не полюбовника, а жениха? — Данила поправил закатанные рукава рубахи, демонстрируя загорелые мускулистые руки. — Может, замуж ее позвать хочу? Я ваших злых языков не боюсь! Только Велена пока не соглашается, не знаю, что и делать с ней!

Он широко улыбнулся, а Глафира махнула рукой.

— Врешь ты все! Пошли, заноси во двор! Муж в поле сейчас, а вечером займется. Да мне и самой идти нужно, сейчас только молока для него захвачу с хлебом. А вы тут сами как-то.

Данила занес улей во двор. Лохматый пес тут же выскочил из будки и заливисто залаял, аж подпрыгивая на месте. Видно, чтобы выглядеть более грозным.

— А ну, тихо! — прикрикнула на него Глафира.

Взяв глиняный кувшин и завернутый в платочек хлеб, она ушла. Мы же продолжили переносить ульи. Несколько раз пришлось сходить туда и обратно. Только разговор уже не клеился. Все из головы не выходили слова Данилы. Это же теперь слухи по всей деревне разойдутся! У Глафиры язык-помело, к вечеру все знать будут! А значит, и Михаил… От мысли об этом у меня мурашки пробежали по коже.

В деревне был еще один человек, который меня не презирал. Тот самый дед Ефим, который тогда вытащил меня из воды. Он по-прежнему работал в поле наравне что со своими сыновьями, что с внуками. Поэтому я не ожидала увидеть его, когда шла домой, только-только отвязавшись от порывов Данилы меня проводить. Видно было по его глазам, чем это кончилось бы! Сладкими поцелуями, речами от самого сердца… А я ведь тоже не железная! Больно мне, если постояно отталкивать того, кто на самом деле нравится.

— Здравствуйте! Что-то Вы рано сегодня!

По привычке я иногда еще выкала людям старше себя. Хотя здесь, в деревне, друг к другу обращались на ты, мол, все люди простые. Так что Ефим удивленно повертел головой, подслеповато щурясь.

— Так один я, никого тут, кроме нас с тобой… — растерянно пробормотал он. — А у меня спину прихватило, совсем беда! Если сейчас не разотру, завтра совсем не поднимусь! Мне невестка мазь какую-то делает, все как рукой снимает… Ты это, Велен, подожди, я с тобой поговорить хотел. Говорят, ты пчел надумала разводить на старой пасеке?

Я осторожно кивнула и подошла ближе.

— Есть у меня родственник дальний, Федором звать. Он далековато отсюда живет. Каждую неделю в город на рынок ездит. Так вот, он там свой мед продает. Может, поговорить тебе с ним? Ума-разума поднабраться. Откуда же тебе знать, как это делается все?

— Да я знаю… Рассказывали мне, — уклончиво ответила я. — Мне бы пчел где-то раздобыть, дед Ефим!

Мимо меня, как нарочно, гудя пароходом, пролетел большой шмель. Я проводила его тоскливым взглядом. Было бы все так просто — давно сачком наловила бы! А так нужно же где-то взять хотя бы первое пчелиное семейство, чтобы заселить в улей. С чего-то начать!

— Так у него и спроси. Может, и продаст тебе, — пожал плечами Ефим. — Я расскажу тебе, как его найти.

— Ой, спасибо большое! — обрадовалась я. — Это мне очень поможет! А может, чаю малинового? У меня варенье есть! Да печенье недавно пекла, вкусное!

Ефим засомневался, перемявшись с ноги на ногу.

— Да я это… В другой раз, Веленка! — отмахнулся он сухощавой рукой.

— Из-за спины? — поморщилась я сочувственно. — Мне жаль, не подумала!

— Да что спина? — вздохнул Ефим. — Жена меня сгрызет, если узнает, что я к тебе в дом заходил. Сама знаешь, какой вертихвосткой тебя в деревне считают! А она все твердит, что седина в бороду, бес в ребро, мол, глаз да глаз за мной нужен. В голове — во! — он выразительно постучал кулаком по своей седине. — Что с нее взять?

Я рассмеялась. И забавно стало, и обидно! До чего же сплетни меня запачкали? Век не отмоешься… Я со вздохом покачала головой, но натянуто улыбнулась. Не захотела показывать Ефиму, что расстроилась. Все-таки помог мне советом добрым!

— Тогда я сейчас так печенья вынесу и варенья! Угоститесь с женой! — дружелюбно сказала я. — А мне расскажите, пожалуйста, побольше об этом Федоре, у кого пасека. Может, и правда я смогу у него пчел прикупить для своих ульев. Думаю, через несколько дней они уже будут готовы к тому, чтобы их заселять! Не хочу время попусту терять!

— Что-то Вы загрустили, барыня, — заметила Руфь.

Хотя как-то это не вязалось с тем, как Елизавета перебирала жемчуга и золото, сидя у зеркала. И заодно поглядывала, хорошо ли Руфь завивает ей локоны раскаленными щипцами.

— Так горе же в доме, — Елизавета усмехнулась через отражение по-змеиному коварно. — Как мне веселиться, если сегодня моя свекровь умерла?

Руфь хихикнула. Знала она многих деревенских девушек, которые от такого известия в пляс пустились бы! Кому не охота быть в доме главной хозяюшкой?

— Да все-таки не из-за этого Вы печалитесь, — заметила Руфь, посерьезнев.

— Михаил Алексеевич… — Елизавета запнулась, а потом и вовсе махнула рукой. — Сделай мне прическу посвободнее. Чтобы почти распущенными волосы были. Так, чуть-чуть сколоты.

— Хорошо, — Руфь осторожно отложила щипцы и взялась за тоненькие шпильки, почти незаметные в пышных локонах. — Только ли из-за мужа тоскуете?

— Да нет, — дернула плечом Елизавета, плотнее запахивая шелковый длинный халат, будто ей стало зябко. — Сложно мне здесь, в глуши. Не то скучно, не то… сама не знаю. Я как будто звездой горела там, в столице, а здесь все облаками затянуто. Сижу целыми днями, только крепостных и вижу. А о чем мне с деревенскими говорить? Как они навозом огороды удобряют? Ты — это, конечно, хоть небольшая отрада, но мне другого хочется.

— Балов и танцев, и чтобы кавалеры слова красивые говорили, — хихикнула снова Руфь, и щеки тронул легкий румянец.

— Да хоть бы один! — рассмеялась Елизавета. — Муж мой, как раньше! Не то, как сюда приехали, так он меня будто на полку поставил, как статуэтку красивую, и позабыл! Еще и старуха эта…

Она помрачнела и тряхнула головой. Да так неожиданно, что Руфь едва не уколола ее шпилькой.

— Что за старуха?

— Баба Нюра в деревне. Разговор мой подслушала с Веленой. Много я там всякого наговорила… о чем никому знать не стоит. А эта баба Нюра возьми и потребуй отплатить ей за молчание. Иначе грозится к Михаилу Алексеевичу заявиться и все рассказать.

— И много требует?

— Да не в этом дело, — вздохнула Елизавета. — Только денег у меня на руках нет. Михаил Алексеевич не скуп, конечно. Но если я скажу ему, что сережки прикупить хочу, а вернусь без сережек… Сама понимаешь. Так же, как и украшения. Продам — он заметит, что пропали. Расспрашивать начнет.

Руфь положила ладонь на плечо Елизаветы, встретившись с ней взглядами в отражении. Показалось, что зеленые глаза в свете свечей засветились. Хищно, опасно, коварно. Как это миловидное, круглощекое лицо преображалось в полумраке? У Елизаветы даже у самой коротко мурашки пробежали по спине, когда Руфь улыбнулась. Кротко и мило, но все ведь знают, что водится в тихом омуте.

— Не переживайте ни о чем, Елизавета Федоровна. Все разрешится. А пока… позвать Данилу?

— Сперва помоги мне одеться, — Елизавета встала с довольной коварной улыбкой, в глазах сверкало предвкушение мести. — Сегодня я должна быть на высоте.