— Это тебе! Чтобы и у тебя подарок был и ты не грустила!

— Спасибо тебе, Тимош.

Елизавета улыбнулась. Даже не из-за леденца. А потому что этот мальчик наконец-то говорил: «Ты». И не смотрел, как сквозь ледышку, насквозь, будто она хоть и барыня, а все-таки никто здесь.

Засобирались домой, поехали. Елизавета собиралась сначала завезти Тимошку домой, чтобы Михаил не узнал, что они ездили без Велены. Как вдруг едва не под колеса экипажа на дорогу выскочил один из слуг, встрепанный и запыхавшийся.

— Беда, беда, барыня! Скорее домой!

Примчались домой так быстро, как смогли. Елизавета оперлась на руку слуги, спускаясь с подножки, и повертела головой. Михаила не было. Еще бы! Будь тут Велена, сразу выбежал бы? Как миленький! Стиснул бы в объятьях, приник лицом к ее рыжим волосам, рассказал бы о своем горе… А что Елизавета? Постылая, не нужная ему Елизавета, забытая тем же днем, как он снова увидел эту плутовку деревенскую!

— Елизавета Федоровна! — раздался голос Руфь.

Она подбежала ближе, придерживая юбку, чтобы не споткнуться.

— Я уже все знаю, — досадливо махнула рукой Елизавета. — Где он? В комнате матери?

— Да, да, — закивала Руфь.

Елизавета отошла немного в сторону и оглянулась. С Тимошкой пока говорил кто-то из слуг. Значит, не услышит ребенок.

— Ты мне лучше скажи, Руфа, как дела у нас? Как поручение мое выполняешь? Не забыла ли? — холодно процедила Елизавета, понизив голос.

Руфь от удивления застыла столбом. Она хлопнула ресницами, а потом подалась вперед, уходя на шепот:

— Не успела я еще ничего, барыня… Да и как теперь? Михаил Алексеевич теперь горевать-то будет.

— Горевать, — хмыкнула Елизавета. — А ты и утешь его. А если удастся окрутить его, то доложишь мне слово в слово. Хочу проучить его. Чтобы знал, как к крепостным девушкам бегать… Уж думаю, когда ему во второй раз сердце разобьют, выводы он сделает!

— Во второй раз? Я? — Руфь приложила ладонь к груди, бледнея. — Так он же со свету меня сживет, я же в его полной власти. Ой, чувствую, наплачусь я еще из-за Вашего поручения…

— А будешь мне перечить, наплачешься еще раньше, — жестко отрезала Елизавета. — Я себе мужа хочу верного. А если гулящий попался, так я его, как коня норовистого, обуздаю… Ладно. Пойду к нему. А ты пригляди за Тимошкой. Пусть ему комнату выделят покамест.

— Так ему же велено в деревню вернуться… — пробормотала Руфь, а потом ее глаза блеснули лукаво, как болотная топь под лучиком солнца. — Или Вы задумали что-то?

— Михаилу Алексеевичу сейчас будет не до полюбовницы своей, чтобы ей угождать! — прошипела Елизавета змеей. — А там и мальчик обвыкнется, и супруг мой перебесится, и никто идти на поводу у этой Велены не будет.

Руфь кивнула с довольной улыбкой и пошла к Тимошке. Он в первый момент слегка шарахнулся, помня историю с болотами. Но Елизавета строго-настрого сказала своей служанке больше никому ни слова не говорить о том коварном умысле. Пусть все думают, что Руфь заблудилась случайно. Меньше шума будет. Лучше ей казаться всем простушкой-глупышкой, прятать глаза хитрющие. Тогда и Михаил ей проще поверит.

«А уж тогда, мой дорогой супруг, ты у меня попляшешь, — зло подумала Елизавета. — Руфа — змея верткая. Так окрутит, что мигом свою Веленку деревенскую забудешь. Все равно она уже не первой свежести будет. А уж когда Руфь тебе от ворот поворот даст, то сделает это так унизительно, чтобы ты навсегда дорогу к крепостным вертихвосткам забыл, боясь, что позор этот повторится!»

Платье на Елизавете было красное, как солнышко на закате, как цветы летние. Такие же розы стояли в хрустальной вазе на тумбочке у кровати. Два ярких пятна в комнате. А все остальное казалось выцветшим, серым да белым, как облезшие стены старых домов. Может, солнце залезло за тучу? А может, всему виной была мертвенная бледность лежащей на постели женщины? Елизавета в первую секунду даже не признала в покойнице свою свекровь. Та будто постарела на десяток лет с последним вздохом.

Михаил сидел на стуле, как на допросе. Спина ровная-ровная, тело напряженное, кулаки сжаты, будто страшно вздохнуть как-то не так. Лицо побледнело, заострилось, взгляд в пустоту выглядел жутковато. Елизавета даже замешкалась, не понимая, заметил ли Михаил, что она вошла.

— Что ж, хотя бы она недолго мучилась, Михаил Алексеевич.

Михаил дернулся. Он повернул голову, и губы поджались. Только не горестно, а будто жук на рукав свалился.

— А Вам и не жаль вовсе? — процедил Михаил.

Он подошел к Елизавете. Одно его дыхание рядом давило. Вот только она, ха, давно научилась сносить подобные вещи. Так что лишь распрямила посильнее плечи. Подбородок сделать чуть вверх, глаза — в прищур, губы — в учтивую улыбку самыми краешками. Насмешливая любезность — эту маску Елизавета умела носить столько, сколько себя помнила.

— Ее? Простите, — она нарочито вежливо качнула головой. — Не успели мы толком сблизиться с ней. Времени не хватило. Не судьба, видно.

Елизавета повела плечами. Рука взлетела к лицу — попытка изобразить удрученный жест. Но Михаил жестко перехватил тонкое запястье.

— Не ее. Меня. Я же муж Ваш, как-никак, и я скорблю. А Вы…

— А что я? В городе гуляла и радовалась жизни? — Елизавета отдернула руку. — Так я не знала ни о чем.

— Вы будто пытаетесь не улыбаться, — прошипел Михаил. — Хотя ненавидеть ее Вам было не за что.

«Зато есть, за что ненавидеть тебя, Михаил! — внутри Елизаветы и правда клокотало засмеяться, безумно и зло захохотать. — И мне нравится видеть тебя таким! Когда ты хотя бы не наслаждаешься жизнью! Хотя бы не сияешь глазами, глядя вслед этой деревенщине! Лучше рыдай, лучше корчись от боли, Михаил, только нечего при мне парить от любви к другой!»

Михаил покачал головой, будто пытаясь сбросить наваждение.

— Где мой сын? Уже в деревне? Я пошлю за ним, пусть простится с бабушкой…

— Еще не успела его отправить домой. Он здесь.

— Только он? А как же Велена? — нахмурился Михаил. — Я же велел…

Елизавета сделала выпад вперед, как атакующая змея.

— А Вы и над телом матери о своей зазнобе думаете?

Михаил вскинул руку. В первую секунду Елизавета инстинктивно сжалась, но потом посмотрела на него испепеляюще. И вместо того, чтобы замахнуться в ударе, он стукнул со всей силы по столбику кровати.

— Хватит с меня Ваших выходок, Елизавета Федоровна. Ступайте к себе. Мне не до Вас, право слово.

Сказал он это до того холодным, ледяным тоном, что она отшатнулась. У нее в глазах сверкнула такая обида, какой, наверно, и за ударом не последовало бы. Елизавета степенно кивнула. И только когда скрылась за дверью, она едва слышно выдохнула:

— Как бы тебе, сердце мое, не пожалеть о своей нелюбви ко мне.

По дороге на старую пасеку и обратно в деревню Данила угрюмо молчал. В сочетании с огромным ульем это смотрелось так, будто все дело в нем. Хотя на красивом мужественном лице не было ни капли усталости. Разве что угрюмая молчаливая задумчивость.

— Тяжело тебе? — заботливо заволновалась я. — Может, мне лучше было бы телегу у кого-то попросить? Ты загрузил бы, а у тетки Глафиры уже разобрались бы!

— Кто тебе даст телегу? — Данила со вздохом покачал головой. — Только гадостей наговорят, не то ты не знаешь. Не тяжело мне, Велена. По крайней мере, работать и спину гнуть. Мне хороший труд только в радость.

— А что тяжело? — прошелестела я, сама боясь ответа.

Мы уже оказались возле дома тетки Глафиры. Данила сгрузил улей пока что на землю и облокотился на плетень, по которому карабкались яркие вьющиеся цветы.

— Тяжело, что между нами барин стоит. Уезжал бы он в столицу обратно со своей супругой! Все она вздыхает, что тут нудится без балов и света.

— Тише, — я мягко приложила ладонь к груди Данилы. — Не нужно об этом. Михаил Алексеевич — это не тот человек, что пересуды стерпит.

— Может, завтра и думать мне плохо о нем запретишь? — грустно улыбнулся он. — Нет, Велена. Можно посадить птицу в клетке, но даже там она будет пытаться взлететь.