Вот только у Михаила самообладания уже не осталось. Он шагнул к ней, не сдерживая голоса:

— А чем Вы их лучше, Елизавета Федоровна? Они хоть приказы выполнять приученные! Плети боятся, но хоть так! А на Вас как управу найти? Если слово мое ни во что не ставите!

Елизавета одновременно и побледнела, и вспыхнула. Она отшатнулась, а щеки разгорелись почти лихорадочным румянцем от стыда. Соседка Велены, притихшая с корзиной в руках, забылась и громко ахнула.

— Так и меня избейте, в подвал бросьте на хлеб и воду! Раз я Вам больше не мила! — выпалила Елизавета с вызовом, голос предательски дрогнул.

Она подхватила юбки своего пышного платья, уже собралась броситься к калитке. Михаил жестко перехватил за локоть, дернул к себе. Елизавета пошатнулась с широко распахнувшимися глазами. Наверно, еще никогда муж не позволял себе такого с ней обращения?

— Я разве отпускал Вас, моя дорогая? — угрожающе прорычал Михаил. — Сейчас же поезжайте домой. И если покинете дом без моего разрешения, пеняйте на себя! Предупреждал меня Ваш братец старший, что характер у Вас вздорный… Но чтобы меня перед людьми позорили, в открытую мне перечили — этого я не потерплю! Вы меня поняли?

Елизавета обиженно дернулась, пытаясь высвободить локоть. Она была худенькой, хрупкой, стройной, но при этом сильной, как подтянутая борзая. И все-таки у нее не оставалось ни шанса против хватки Михаила. Он дернул ее сильнее на себя, будто встряхивая.

— Я не слышу ответа, Елизавета Федоровна!

— Хорошо, — выпалила она, будто выплюнула.

Кивнув, Михаил отпустил ее. Елизавета ринулась прочь, всхлипывая, пылая щеками. Ведь на нее по-прежнему глазели деревенские.

— Что уставились? — гаркнул на них Михаил. — И на нее управу найду, и на любого, кто перечить вздумает!

С этими словами он пошел к дому. Предстоял разговор с Веленой. И что-то подсказывало Михаилу, что он будет таким же непростым. Подозрения подтвердились, стоило шагнуть внутрь. Велена сидела у стола, Тимошка стоял рядом, успокаивая ее, держа ладошку у нее на плече.

— Поговорить нам нужно, Велена, — глухо сказал Михаил.

— О чем? Или, может, о ком? — рассмеялась она невесело. — О жене твоей, которая отомстить мне вздумала из-за своей ревности дурацкой?

Михаил стоял передо мной. Одновременно и разозленный, и виноватый. А оттого еще более злой. Неприятным, видно, чувством оказалась для него совесть. Да и перед кем? Перед крепостной, пылью под его ногами? Вот и сверкали серые глаза ножом наточенным.

— Ты, что ли, думаешь, что я к этому причастен?! — возмущенно выпалил Михаил.

Я взвилась на ноги. Как волчица, ринулась вперед, становясь между ним и сыном. У Михаила еще целая жизнь есть: дела барские, Елизавета, мать, сестры, да и дети у него скоро появятся от красавицы-жены. А для меня мой сын — это целый мир. Может, у меня навсегда и останется только один ребенок. Кто меня замуж возьмет, если я не выберусь из этой деревни? Любой побоится со мной связываться, чтобы бабки-сплетницы потом не заклевали.

«Данила не побоялся бы…» — мелькнуло у меня в голове, но я отмахнулась от этих мыслей.

— Неужели Елизавета Федоровна вне твоего ведома на это осмелилась?! — хмыкнула я, качая головой.

— Да! Если ты не слышала, мы с ней поссорились по этому вопросу!

— А я твоей жизнью не интересуюсь, — я дерзко вскинула подбородок.

Даже у настоящей Велены все давно отболело, прошло. Иногда она с удивлением отмечала про себя, что вот уже неделю и не вспоминала о покинувшем ее Михаиле. Что уж говорить обо мне, попаданке? Кроме обиды, ничего и не осталось! По крайней мере, надежд, наивных мечтаний из прошлого. Я умела смотреть реальности в лицо. Михаил не женился бы на мне, даже если бы не было Елизаветы. И уж тем более это невозможно теперь, когда она появилась.

— А напрасно! — огрызнулся Михаил. — Я примчался сюда, как только услышал, что у тебя проблемы, Велена! Думаешь, я просто так против того, чтобы Елизавета Тимошку забрала? Да пусть бы забирала! И мне было бы спокойнее, что сын под моим присмотром растет! Я о тебе думаю, каково тебе это пережить было бы!

Тимошка до этого стоял тихо, как тень. Не привлекал к себе никакого внимания, только слушал наш разговор. Но голос Михаила уже громыхал на весь дом. Наверно, еще никогда на памяти Тимошки здесь не кричали? Ведь сейчас он сжался, как маленький перепуганный ежонок, а потом рванул со всех ног к двери, только босые пятки и сверкнули.

Михаил дернулся, как от удара. Опомнился. Метнулся взглядом к двери. Та хлопнула так громко, как раньше Тимошка никогда не делал.

Я ринулась было к двери, но наверняка на лице читалась растерянность. Что сказать Тимошке? Как успокоить? Когда его родители при нем сцепились так, будто заклятые враги? Ведь Тимошка только-только начал, вообще, свыкаться с осознанием, что у него есть отец. Не где-то там, в далекой столице, а здесь, рядом совсем, увидеть можно, за руку взять. Конечно, для него все это оказалось внове!

— Стой, Велена, — мрачно сказал Михаил, перехватив меня за локоть. — Я сам с ним поговорю.

— Ты его знать не знаешь! Я все эти годы одна его растила, так что знаю, какой к моему сыну подход нужен!

— Он и мой сын тоже, — глухо и даже немного зло сказал Михаил. — Уж не обижу его. Будь здесь. Считай это приказом. А мне… поговорить с ним нужно. Виноват я, что напугал его, мне и расхлебывать.

Елизавета шла к дому, как на собственную казнь. В голове рисовались картины, что все, абсолютно все уже в курсе того унижения в деревне. Хохочут про себя, насмехаются над барыней! Все, каждый! И служанка, несущая на кухню ведро воды, и Данила, сидящий у конюшни и затачивающий какой-то колышек. Наверно, ручку для вил или еще чего-то подобного. Завидев своего слугу, Елизавета гневно сощурила глаза. Она решительным шагом направилась туда.

— Елизавета Федоровна! — донеслось вслед. — Барин же велел…

— А ты скрути меня и связанной в дом доставь, — сверкнула Елизавета через плечо злющим взглядом. — Милые бранятся, только тешатся! Мы помиримся, а вот тебе прилетит!

Она раздраженно встряхнула головой. Из аккуратной прически, над которой с утра постаралась Руфь, выбилось несколько черных прядок, подпрыгнуло пружинками.

— Данила!

Он, услышав голос Елизаветы, поднял голову. Нож замер в его руке. Данила изобразил искреннее недоумение, что от него могло понадобиться. Только глаза, бесстыжие, смеялись. Да так открыто, что Елизавета не выдержала. Пощечина, отвешенная легкой изящной ладонью, прозвучала стыдно. Унизительно. Лицо Данилы помрачнело. Хотя ему явно не было больно. Но губы поджались в упрямую линию, брови сошлись к переносице, а глаза сверкнули так, что Елизавете на миг стало страшно. Будто почувствовала она сердцем: будь все иначе, окажись власть уже в руках Данилы, не пощадил бы он ее, ой, не пощадил бы за такие выходки. Впрочем, Елизавета и отшатнуться не успела. Промелькнуло и прошло это мрачное замкнутое выражение на лице Данилы. Он улыбнулся, и казалось, от такой улыбки могли расходиться лучи.

— Чем же я Вам не угодил, барыня? Неужто этой мелочью раздражаю?

Он продемонстрировал ножик, которым подтесывал дерево. Елизавета нервно выхватила его из сильных загрубевших пальцев. В ту же секунду она схватила Данилу за грубую, сероватую от времени рубаху на груди. Он повиновался, скорее, от неожиданности и оказался прижат спиной к деревянной стене конюшни. Острие ножа уперлось между ключиц. Рука у Елизаветы слегка дрогнула. Только не от страха, а от того, как сильно стиснулись пальцы на грубой деревянной рукоятке.

— Твоих рук дело, Данила? — прошипела Елизавета. — Неспроста ведь Михаил Алексеевич раньше времени вернулся! Еще и сразу понял, куда ехать нужно!

— Так если Вы так уверены, что же не убьете меня сразу? Гнева мужа боитесь? Разозлится, что рукастыми крепостными разбрасываетесь?

Данила снова смеялся, смеялся, так смеялся глазами, что Елизавете становилось тошно! Она замечала, как он относится к Велене.