«Влюбилась она в меня, видно, настолько, что голову ей это вскружило… Вот и сводит ее с ума, что я Велену люблю, а с ней просто любезен и обходителен, как хороший муж с хорошей женой. Вот она и злится. Нет, пора за ум с нею браться. Велене я не нужен, не простила она мне того отъезда и не простит. Нужно дальше идти, а прошлое в прошлом оставить», — думал Михаил с тяжелым сердцем.

Он шагнул в полумрак комнаты, готовясь без разговоров притянуть Елизавету за талию, впиться в ее губы своими. И забыть обо всем, обо всех. Ведь там, в столице, она его зацепила! Вспыхнула искра. А если к ней проявить должное внимание, то распылается. Михаил же пока ее только гасил, хватаясь за прошлое. Даже совесть теперь мучила.

Впрочем, она умолкла моментально. Как только Михаил увидел свою разнесчастную по его вине женушку в объятьях другого! Она нежно гладила его по колючим от щетины щекам, а он придерживал ее за плечи, будто хотел отстранить от себя, но не решался.

— Данила?! — взревел Михаил разъяренным медведем.

Елизавета и Данила отпрянули друг от друга почти комично. Сколько таких шуток рассказывают о мужьях-рогоносцах, вернувшихся не вовремя домой? От этого Михаилу стало еще горше, еще злее. Наверняка Елизавета про себя еще и посмеивалась над ним! Что он не замечает, что у него под носом творится. А Михаил еще злился на Данилу из-за Велены! Оказалось, не ту женщину ревновал!

«А чем я лучше Елизаветы? Если сам при живой жене о другой мечтаю!» — мелькнула мысль, не прибавившая настроения.

— Михаил Алексеевич, барин, послушайте… — начал было Данила, выступая вперед, будто закрывая собой Елизавету.

— Вон пошел! — заорал Михаил да так, что едва с потолка не посыпалось. — На глаза попадешься — пеняй на себя!

Данила дернулся, но сжал кулаки и только слегка приподнял подбородок.

— Что, благородный?! Прекрасную даму от моего гнева защищать решил? Только это не прекрасная дама, а… — Михаил осекся, поймав взгляд Елизаветы, острый, как стрела. — С дороги уйди, Данила! Не то хуже будет!

— Убьете меня? — процедил Данила упрямо, и глаза сверкнули вызовом. — Так давайте. Прямо сейчас. На глазах у своей жены. Сомневаюсь, что после этого она хоть раз улыбнется Вам. Не было между мной и Елизаветой ничего предосудительного, кроме этого одного поцелуя. Не хотите, не верьте, но не было.

— Сам я с ней разберусь! — прорычал Михаил. — А теперь уходи!

Данила мотнул головой, сложно было ему оставлять Елизавету одну в такой ситуации. Хотя сама ведь виновата, с огнем заигралась! И все-таки сейчас едва заметно кивнула, мол, иди, я тут разберусь как-то. Данила рванул с места, как вспугнутый зверь, вылетая в коридор, даже забыв закрыть за собой дверь.

Елизавета подошла к Михаилу. Медленно, будто насмехаясь. Размеренно процокали каблучки туфель. На щеках горел румянец, в глазах — бесстыдный огонь и издевка.

— Ударите, Михаил Алексеевич? Или, может, за косы на улицу вытащите, пред всем народом ославите, какая я? Ах да. Это же не по-Вашему. Недостаточно утонченно! — голос Елизаветы зазвенел, как разбивающийся хрусталь. — Но так же унизительно, как смотреть на меня, как на пустое место, а мечтать о деревенской простушке!

Михаил рассмеялся. Так громогласно, что сам испугался за свой рассудок.

— Я, считай, застукал Вас с любовником, душа моя, а Вы на меня нападаете?! — прошипел Михаил, хватая Елизавету за локоть и притягивая ближе к себе. — К Вашему сведению, у меня с Веленой ничего не было с тех пор, как я уехал в столицу…

— Да потому что она боится моего гнева! — закричала Елизавета, вырываясь из хватки, сверкая влажными от слез глазами. — А если бы не это, так уже давно бы!

Елизавета зажмурилась, отворачивая лицо. Будто ей, гордячке с бледными высокими скулами, не пристало кривиться в плаче.

— Тихо! Хотите, чтобы все слуги о нас судачили? Хотя это теперь и так с гарантией будет! — Михаил громыхнул дверью, хотя она мало спасла бы в случае громкой сцены.

— О нас и так судачат, — процедила Елизавета, наступая на него шаг за шагом, будто еще немного — и волчицей кинется. — Все взгляды ловлю, какая я бедная да несчастная. Незавидная участь — быть постылой женой! Только мало кого эта беда настигает через пару месяцев после свадьбы! Вы же любили меня, любили, Михаил Алексеевич! Куда все делось, когда мы уехали из столицы в это проклятое место?! Стоило только глянуть этой ведьме рыжей — и все!

— Ни слова о Велене больше, — процедил Михаил. — Тимошку к ней отправили?

— Нет! — с вызовом выплюнула Елизавета. — Сообщили этой Вашей Веленушке, что он у нас погостит. Пусть она помучается одна в пустом доме! Пусть почувствует хоть капельку, каково мне! И Вы почувствуете! Раз Вы так, то и я хранить верность не стану! Все будут шептаться, какой Вы рогоносец!

Она набросилась на него, хватаясь пальцами за рубашку на его груди. Цепкими, дрожащими.

— Хватит! — вскричал Михаил. — Пожалеешь об этой выходке! Оба пожалеете!

Он схватил Елизавету за руки, отрывая от себя без жалости, как пиявку. Михаил отбросил ее прочь. Да так, что упала на пол у кровати. В смявшемся пышном платье это выглядело одновременно нелепо и жалостливо. Михаил провел ладонью по лицу, будто снимая паутинку после прогулки по старому саду. Гадко на душе стало, зябко от самого себя. Так пронзительно и обвиняюще глядели светлые глаза Елизаветы.

Михаил тяжело опустился на край кровати. Низко склонил голову, сам себе взъерошил ладонью волосы на затылке.

— Тимошка вернется к матери завтра же утром. Данилу в деревню отошлю, подальше от нас. Пусть там в поле трудится, он парень крепкий, справится. А что насчет Вас, Елизавета Федоровна… Сегодня умерла моя мать. Я надеялся от Вас хоть на каплю сострадания. Что ж, тогда и я жалеть Вас не обязан. Отныне Вы не выйдете за порог поместья без моего разрешения. А я не буду искать встречи с Веленой.

Елизавета медленно повернула голову.

— Наказали нас обоих? — тихая усмешка изогнула губы. — Меня — за то, что люблю, а себя — за то, что больше не любите?

— Ложитесь спать, — скупо отрезал Михаил, направляясь к двери. — Поздно уже. А завтра к похоронам готовиться, день сложный будет. Пойду я. Мне сегодня точно не уснуть.

На столе оплывала низенькая свеча, по стенам плясали тени. Ложиться бы спать, так в деревне все и делали, придерживаясь того режима, что солнышко подскажет. Но как бы я уснула, зная, что Тимошка в барском доме? Вдруг страшно ребенку там, все чужое, незнакомое? В темноте, в комнате, где ни единой вещи, пахнущей домой… Я тряхнула головой, пытаясь себя не накручивать. Все-таки Тимошка у меня уже большой мальчик, да и смелый. Если завтра же не вернут его, сама за ним пойду! Михаил меня послушает. К счастью, в этом вопросе он проявлял адекватность. Понимал, что если заберет Тимошку из родного дома, от родной матери, то сделает его несчастным. И никакие богатства, никакие дорогие игрушки да сладости этого не исправят.

И все-таки я даже не пыталась ложиться спать. Понимала, что меня полночи будет терзать бессонница. Так что зачем время терять? Я открыла сундук, доставая оттуда шитье и садясь поближе к свече. Вот нагрянут холода, а у нас носки протерлись! Здесь не так, как на Земле, на моей современной Земле, не купишь десяток в магазине за углом. Тут приходилось беречь каждую мелочь, каждую вещицу. Поэтому я взяла шерстяной носок Тимошки с двумя дырками на пятке и принялась за штопку.

И вдруг поймала себя на мысли, что ни капли не тоскую по прежней жизни. С электричеством, водой из крана, а не из колодца, и супермаркетом под боком. С самолетами на любой край света и вечно трезвонящим телефоном. Все это уже казалось размытым сном. А здесь… здесь уютный дом и детский смех, и два рыжих комочка уже прижались под бок на лавке, тихо мурлыча сквозь сон. Разве променяла бы я это хоть на весь комфорт двадцать первого века, вместе взятый? Зная, что там меня ждет одиночество еще на неизвестно сколько лет. Зная, что я больше никогда не увижу Тимошку, ставшего мне родным не только по крови, но и по чувствам души… Нет, ни за что!