Я закрыла глаза, чувствуя себя так, словно меня окатила из грязной лужи пронесшаяся мимо машина. Плохо Макар умел врать. Глаза так бегали, что сразу все понятно становилось.

— Я заплачу, — переступая через свою гордость, процедила я.

Хотелось развернуться и уйти, а не упрашивать. Будь я в родном двадцать первом веке, никакой проблемы! Хоть покупай готовые ульи — несколько кликов компьютерной мышки, хоть объявления смотри — мастера на все руки найти можно легко и просто! Но здесь у меня было не так много вариантов, к кому обратиться, чтобы работу выполнили на совесть.

— А, — Макар сразу осекся и почесал затылок. — Ну, так это… Подождет все! Козочку только на той неделе забираем, а с крышей, может, нам и показалось. Что тебе починить-то? Стул расшатался?

— Нет. Побольше работы будет. Я хочу восстановить старую пасеку, а там ульи в плохом состоянии. Какие-то нужно починить, а какие-то, может, придется и совсем поменять, сделать новые по образцу. Я все расскажу, объясню.

— Ишь, умная нашлась! — рассмеялась Глафира, взмахнув руками. — Тоже мне, пасечница! Зачем тебе эти пчелы?

— Михаил Алексеевич мне разрешил. Ему лишний доход не помешает. Обещал мне награду, если справлюсь.

— Голову он тебе морочит, Ленка, а ты и веришь, опять ему веришь, — отмахнулась Глафира. — Ой, дурная ты голова… Меньше бы теперь хвостом перед ним вертела, не то его жена жизни тебе не даст. Ну, дело твое!

— Да-да, — поспешно закивал Макар. — Нам копейка-то лишняя не помешает! Тащи свои ульи. Что смотришь? Я сам за ними не пойду, дел полно! На ту пасеку бегать у меня что, время лишнее есть? Придумаешь что-нибудь! Барина попросишь, он тебе хоть телегу, хоть карету выделит! В ней же на сеновал и отвезет поворковать!

И Макар, и Глафира расхохотались. У меня от унижения распылались щеки, подступили к глазам злые слезы. Но я сдержалась. Сжала кулаки и выскочила со двора. Справлюсь! Главное — это то, что ульи у меня будут. А значит, я на шаг ближе к своей цели. Ведь награда от Михаила ценнее всяких денег и драгоценностей — свобода.

Завтрак у Елизаветы и Михаила проходил в гробовом молчании. Он думал о своем. Его красивое суровое лицо было почти каменным, когда Михаил смотрел себе в тарелку. Елизавета стиснула и без того тонкие губы. Ей хотелось поговорить о Тимошке с Михаилом. Но не тогда, когда тот был не в настроении. Но деваться было некуда. Она улыбнулась, будто сама себе, и заговорила:

— Я сегодня за Тимошкой думала съездить. Что скажете, Михаил Алексеевич?

— И дался тебе тот Тимошка, — досадливо оборвал ее Михаил. — Конфет ему да пряников привезти захотела? Так попроси Руфь. Пускай сбегает, передаст.

— Нет, — продолжила гнуть свою линию Елизавета. — В дом привезти я Тимошку собираюсь, я же говорила. А разве Вы против будете, Михаил Алексеевич?

— Снова в гости зовешь мальчишку? Смотри, привыкнет к тебе. Лучше не привечай к богатой жизни, тяжело ему потом будет! — еще более зло отозвался Михаил.

Тонкие пальцы Елизаветы стиснулись на фарфоровом ободке чашки. Вот бы выплеснуть ему горячее в лицо! Но нет, такого унижения муж не стерпит.

— Не в гости, — процедила Елизавета в тон Михаилу. — А насовсем. Комнату попросила приготовить ему. Кучер обещал игрушек деревянных нарезать. А там и в город съезжу, на ярмарку. Может, и вместе с ним поедем? Куплю ему, что пожелает.

Краска схлынула с лица Михаила. Он со звоном поставил чашку на стол и в пару шагов преодолел расстояние между столом и Елизаветой. И громко стукнул раскрытой ладонью о деревянный подлокотник кресла.

— Опять эти разговоры! Да что ты задумала, жена? — выдохнул он. — Подлость какую в отношении Тимошки? Так я этого делать тебе не дам! Не игрушка он, не собачка ручная! А живой мальчик, мать у него родная жива-здорова. Говорю тебе в который раз… Отступись! Не то хуже будет!

Елизавета побледнела и ничего не ответила. Но что-то мелькнуло в ее лице такое… непохожее на привычную вежливую маску. А точно страдание отразилось в точеных чертах, и Михаил вздрогнул. Он уже другим голосом проговорил:

— Ты что… всерьез, что ли, привязалась к Тимошке? Я думал… возненавидишь ты его. Ведь он сын Велены.

— Ну, и что?! Я ребенка хочу! И не одного, а целую большую семью! — вдруг выкрикнула, будто сорвавшаяся пружина, Елизавета и вскочила на ноги, заметалась по комнате, всхлипывая слегка истерически. — Я не только завтра хочу на сносях ходить, а уже сегодня, сейчас, сына твоего баловать! Ты никогда не поймешь… этого желания накормить, обогреть, порадовать птенца. Нет в тебе того инстинкта, что у нас, женщин, просыпается! Отцы по-другому детей любят, чем матери, даже если всем сердцем! А у меня, значит, время мое пришло. Проснулся он у меня. Не собираюсь я мучить Тимошку, как ты не понимаешь?! Просто… здесь ему лучше будет! Со мной, а не с Веленой этой. Что она ему дать сможет? Игрушку раз в год на базаре купить? Краюху хлеба черствую сунуть? А я ему… наставников лучших найму, как подрастет. Он мальчик умный. Вырастет, выучится, ты им еще гордиться будешь. Будет Тимошка опорой для наших деток, даст небо, когда они у нас появятся. Забудет он эту свою Велену. Стыдиться ее будет, как вырастет в нашем доме. Я ждать не могу, не могу больше, понимаешь? И так в девках засиделась, пока ты не пришел и руки моей не попросил. Боялась я уже тогда, до твоего появления, что останусь навек в отчем доме. Что не возьмет меня уже никто в жены, что красота моя увянет, что детей не будет. Боялась! И хотелось мне и семью, и деток много. А тут… как будто само небо откликнулось. И подарило мне твоего сына, которого я могу любить и воспитать хорошим человеком. И не смеешь ты смеяться надо мной, Михаил, над этим желанием. А впрочем… Забудь… забудь все, что я тебе сказала!

С рыданиями Лиза выскочила из комнаты. А Михаил замер, будто в него ударила молния. И раскрыл рот от удивления.

— Ну и дела-а, — сумел только протянуть он, глядя в сторону открытой двери. — Вот значит, что таится внутри Вас, Елизавета, жена моя. Вот что Вы скрывали все время от меня. Не зря такими большими глазами провожали соседок своих, которые наследников носили. Не понял я тогда те взгляды… зато сейчас мне все ясно. Предельно ясно.

Михаил покачал головой. Хотя ему трогательно было от желания Елизаветы воспитать Тимошку, как наследника. Но одновременно с этим ему не понравилась ее одержимость, с которой она жаждала добиться своей цели. Может быть, Елизавета сама и не понимала до конца, но Михаил со стороны услышал, какая ревность и зависть прозвучала в ее голосе, когда она заговорила о Велене.

— Хоть и полюбился тебе Тимошка, но ты его инструментом мести Велене невольно сделать хочешь, Лизонька, — проговорил Михаил негромко. — А этого я тебе уже не позволю.

Мы завтракали, когда с улицы донеслось лошадиное ржание. Сердце у меня замерло в груди, на миг забыв, как биться.

— Сиди, Тимош, доедай, не отвлекайся. Я сама выйду, — мягко дотронулась я до плеча сына.

Пальцы у меня мигом похолодели от волнения. Даже слегка задрожали. Ведь я догадывалась, кто это может быть. Но в такую рань? Неужели барыня встала ни свет ни заря, лишь бы мне насолить?

Я выбежала на порог, и опасения подтвердились. Прямо за калиткой остановился экипаж. Похожий на королевскую карету из сказок, он неуместно смотрелся на простенькой, бедненькой улице, по которой если и проезжало что, то поскрипывающая телега. Как бы барыня туфелькой вышитой в коровью лепешку не вляпалась!

Фантазия об этом, сдобренная злорадством, как пельмени сметаной, придала мне сил и смелости. Я гордо приподняла подбородок, расправляя спину. Так, будто никогда не давило на плечи коромысло с тяжелыми ведрами, будто не висела над ней угроза кнута, будто не ломило вечерами поясницу после работы в поле… Пускай посмотрит, пускай увидит по глазам, что не сломала меня чужая власть над моей судьбой! Что я буду бороться. До последнего.