— Я… по справедливости поступил, — Данила опустил взгляд. — Негоже ребенка с матерью разлучать. Тимошка страдать будет. А Велена хорошая мать для него. Она любит его и заботится о нем.

— Согласен, — кивнул Михаил.

Он вдруг встал и буквально одним движением перетек к Даниле. И перехватил его за подбородок, буквально впечатал его в стену. Глаза Михаила сверкнули ревнивым блеском, когда он негромко произнес:

— Но кажется мне, что у тебя свой интерес, Данила. К Велене. Я прав?

— А если и так?

Данила с нарочито спокойным лицом дернул плечом. Вид у него был слишком дерзким, как для крепостного, которые с детства знают, что хозяев лучше не злить. Михаил приподнял брови не то удивившись этому, не то в молчаливом вопросе. Отпустил Данилу, но не отступил ни на шаг. Напротив, даже руки скрестил на груди, всем своим видом показывая, что до конца импровизированного допроса уйти не получится.

— Что Вам с того, барин? — продолжил Данила тем же тоном. — Мы люди простые, живем себе потихоньку, своим счастьем никому не мешаем… Или против Вы? Так Елизавета Федоровна не предупреждала, что у вас в доме какие-то особые правила есть, что прислуге отношения всякие запрещаются.

Михаил сдвинул брови. Челюсти свело так, будто студеной воды колодезной хлебнул. У Данилы глаза сверкали, бесстыжие, ясные, а уголок губ подрагивал предательски. Выдавал нахала, что едва-едва не улыбается.

— Смотрю, совсем ты плетью у прежних хозяев не ученный, раз дерзишь так, — мрачно сказал Михаил. — Правил-то нет, но про совесть не забывай. Нечего девке голову морочить, ей и так в деревне все кости моют.

Данила закивал, вроде как соглашаясь, но глаза у него так зло сверкнули, что Михаил невольно отшатнулся. Будто тот в любой момент ударить мог.

— Да, нелегкая судьба Велене досталась. Раз ее каждая собака зовет барской подстилкой, которую он поматросил и бросил, в столицу уехав.

«А что мне делать нужно было? Ее с собой в столицу тащить? Чтобы смеялись все над ней и надо мной заодно? — захотелось выпалить Михаилу. — А? Расскажи, раз такой умный!»

Он тяжело вздохнул. Ведь не Даниле это высказывал мысленно, а будто самому себе. Тому, прежнему, молодому, с дурной горячей головой. Который и хотел бы Велену под венец повести, каждое утро с ней просыпаться до самой смерти, но понимал, что не поймут люди, не примут такого поворота. Смеяться станут все, друзья отвернутся, родня сокрушаться будет, мол, бывает и такое, ветвь непутевая. И даже предки на портретах, казалось, нахмурят брови, что теперь фамилию знатную треплют и в бальных залах, и на базарах из-за того, что потомок женился на крепостной простушке.

— А ты меньше слухами интересуйся, — Михаил зло сощурил глаза. — Обидишь Велену — пожалеешь. Если думаешь ей голову подурить, а потом бросить, мол, и так у нее репутация плохая, сплетней меньше, сплетней больше… Забудь об этом.

Данила подался вперед. На губах у него полыхнула, взвилась огнем на хворосте, шальная, залихвацкая улыбка.

— А если женюсь я на ней, барин? Что тогда? Велена — женщина хорошая. Да и с сынишкой ее у меня поладить получилось. Туда-сюда — и меня папой называть будет!

— Зачем же ты с огнем играешь, Данила? Чего добиваешься? — прорычал Михаил.

Данила мгновенно посерьезнел. Лицо посерьезнело, окаменело, словно тень по нему пробежала.

— Велена — человек живой, не кукла. Может, и не свободная, но душа у нас у каждого вольная. И кровь красная, и сердце живое, и больно ему точно так же, — покачал головой Данила. — Не делай ей больно больше, барин. Достаточно она из-за тебя натерпелась.

С этими словами он направился прочь, хотя никто не разрешал ему уходить. Михаил зло рванул его за плечо, чтобы посмотреть в лицо.

— Велеть бы тебя высечь на конюшне, пока все слова красивые из головы не вылетят, — прорычал он. — Но сегодня ты хорошую мне службу сослужил. На первый раз прощу. А еще раз так хаметь станешь — пеняй на себя, больше жалеть не буду!

А Данила с задумчивой усмешкой кивнул, подумав: «Не пожалеешь, барин, знаю. Не пожалеешь. Если узнаешь, что я задумал».

Михаил отправил Данилу домой. Пусть лучше там… конюшню вычистить поможет или дров наколоть, чем светит своей нахальной физиономией, крутясь поблизости! Разговор-то предстоял непростой! Что с Елизаветой, что с Веленой. Смотря, кто из них первой попадется!

Михаил вскочил в седло, погнав коня так, словно за ним гналась сама смерть. И вскоре впереди уже показался двор Велены: аккуратный домишко, доставшийся ей от покойных родителей, слегка покосившийся заборчик. Здесь явно не хватало мужской руки.

«Вот и помог бы ей женишок, — мрачно вспомнил Михаил дерзости Данилы. — Не то только языком чесать горазд!»

Чуть в стороне ждал конюх. При виде барина он втянул голову в плечи и принялся проверять колесо, с которым явно было все в порядке. Но слуги уже поняли, что между Михаилом и его женой не все ладно.

«Ох, сейчас они в этом удостоверятся!» — в сердцах подумал он.

Калитка была открыта, на дорожке перед домом стояли Велена и Елизавета. Они застыли друг напротив друга, как две дикие кошки, которые только и ждут, когда сцепиться в драке. Тимошка выглядел напуганным, глядя то на одну, то на вторую. Велена приобнимала его за плечи, пытаясь приободрить, но сама была бледной, как полотно.

— Здравствуйте, барин, — процедила она холодно, с горечью, с болью. — Что ж Вы сразу с женой не подъехали, власть хозяйскую не показали?

— Иди в дом, — хмуро бросил Михаил. — И сына уведи.

«Сына. Нашего сына», — он прикрыл глаза, будто было больно смотреть на Тимошку, такого уже большого, выросшего без отца.

Велена приоткрыла рот было, чтобы возразить, но Михаил резко оборвал:

— Велена!

Прикрикнул на нее, как на любую служанку в доме. Никогда раньше себе такого не позволял. Так что щеки Велены полыхнули от унижения. Она пробормотала что-то на ухо Тимошке, и он пошел за ней в дом. Хотя и медленно, неохотно, как маленький упрямый барашек. Вихры уж точно такие же мягкие, как шерсть овечья. На пороге Тимошка обернулся, посмотрел Михаилу в глаза. Того будто молнией прошило, до чего же похожи эти глаза! И на отцовские, и на дедовы, и на прадедовы… Тимошка скрылся за дверью вместе с Веленой, и Михаил тряхнул головой. Иначе так и крутилась в ней картинка, как могло бы все иначе сложиться. Если бы не струсил тогда, позвал замуж ту, кого по-настоящему полюбил. Как Велена училась бы вышивать шелковой нитью, как смеялась бы, учась возвышенным танцевальным па, как носился бы по коридорам барского дома Тимошка… Но не страдая по матери, а каждый день обнимая обоих родителей.

Как ведро колодезной воды на голову, вернул в реальность голос Елизаветы:

— Быстро же Вы узнали обо всем, мой дорогой супруг.

Михаил обернулся так резко, что она отшатнулась. Побледнела, неосознанно прижала ладонь к груди. Казалось, всерьез испугалась, что он сейчас ударит. Хотя и никогда прежде не поднимал руку на женщин.

— Вы забыли, кто хозяин этой земли, — Михаил с издевательской улыбкой развел руками, будто извиняясь. — Совсем забыли, Елизавета Федоровна. Иначе не стали бы злить меня такими выходками! Вы хоть понимаете, что теперь с Вами будет?

Скрипнула дверь в соседнем дворе, вышла во двор женщина с корзиной белья. И замерла столбом, будто надеясь, что так ее не заметят и можно будет безнаказанно подслушивать. Повертев головой, Елизавета заметила и старичка с палкой, который шел по улице да так и остановился у забора.

— Может, продолжим разговор дома? Негоже Вам жену перед крепостными позорить, — процедила Елизавета сквозь зубы. — Люди смотрят. И слушают. Каждое наше слово. Хотите, чтобы мне потом кости крепостные перемывали?

Спина была напряженно прямой, подбородок — чуть приподнятым. Елизавета напоминала перетянутую струну. Еще немного — и самообладание лопнет, разлетится. Но пока она стояла, едва не дрожа от усилия сохранять хладнокровие. Казалось, с таким лицом поднимаются на эшафот королевы, сносят с достоинством любые лишения и грязь сказочные царевны.