— Нечасто ты в городе бывал раньше? — догадалась Елизавета.

Тимошка угукнул, во все глаза разглядывая людей вокруг, дома, даже вымощенную под ногами площадь. Он-то привык в деревне, что где ни ходишь, везде босыми пятками грязь месишь! А тут, поди, даже возвращаясь домой вечером, ноги не приходилось мыть?

Вокруг толпились, в основном, простые горожане. Но были среди них люди и побогаче. Всем интересно оказалось! Да Елизавета и сама заулыбалась, когда на деревянных подмостках открылись пестрые шторки-занавес и, будто из-под земли, выскочила первая кукла с румяными щеками и веселой улыбкой от уха до уха. Артисты смешно играли голосами: то пискляво звала на помощь царевна, то громыхал грозно богатырь с булавой в тряпичной руке, то шипело чудище лесное.

Тимошка уже через пару минут расслабился, пообвыкся на новом месте и начал хихикать. А к середине представления он весело смеялся, и от этого у Елизаветы теплело на сердце. Простил ее, похоже, мальчик, оттаяло доброе детское сердечко.

Потому-то и хотелось ей поскорее ребеночка родить. Ведь дети, они светлые. Любых родителей любят, к любым тянутся, хоть добрые те, хоть злые, хоть мягкие, хоть строгие.

Елизавете же очень хотелось, чтобы ее кто-то любил вот так, не обращая внимания ни на какие изъяны. Но она видела, что семья ждет от нее образа милой кроткой барышни, которую удобно замуж выдать за жениха побогаче. Хоть и не ломали ее строптивый нрав, но вечно вздыхали и головами качали все. А женихи те… Иногда Елизавета смотрела в зеркало и думала, мол, а если бы она была некрасивой, что тогда? Заговорил бы с ней хоть один из тех кавалеров, которые постоянно вились вокруг нее на балах? Нет, Елизавета решила для себя, что не будет ждать любви, как в сказках, от своего мужа. Большинство дворян ведь по расчету женились. Так что смотрела в лицо реальности. И лелеяла мечту о том, что вот дети, они залечат ту трещину в душе, которая, голодная, все маялась и просила чего-то живого, искреннего, от самого сердца.

— Елизавета Федоровна, Вы, что ли? — вдруг раздался зычный голос за спиной. — Глазам своим не верю! А где же супруг Ваш? Как раз повидаться с ним хотел, по делам обсудить кое-что!

Елизавета повернулась к окликнувшему. На миг глаза у нее округлились, а взгляд стал похож на тот, что бывает у мелкой зверушки, которую застал врасплох человек. Отчаянное желание сбежать обратно в нору, только она далеко, а этот, большой, страшный, здесь, рядом, и не шелохнуться. Елизавета машинально схватила Тимошку за руку, будто уже была готова рвануть прочь, утащив его за собой. Одумалась.

Он же отвлекся от представления и посмотрел на незнакомого мужчину в дорогой одежде. Невысокий, с размашистыми усами, тот и сам выглядел, как одна из тех забавных кукол с добродушными улыбками.

— Здравствуйте, бар… — начал было Тимошка по привычке, но Елизавета украдной его ущипнула за руку.

— Здравствуйте, Петр Васильевич. А мы одни сегодня. Михаил Алексеевич все в делах! Да и матушка его разболелась совсем, ей уход да присмотр нужен. Боится он ее одну надолго оставлять. Вдруг она его к себе позовет в последний раз, а его не будет.

Елизавета со скорбным видом опустила взгляд, надеясь, что сумеет перевести тему на плохое здоровье своей свекрови. Уловка не сработала.

— А кто это с Вами? Мальчишку из крепостных с собой прихватили, чтобы коробки со шляпками да туфельками таскать помогал?

— Сын это наш, Тимофей, — Елизавета поджала губы, сверкнув недовольно глазами.

— Сын?! Да что Вы смеетесь надо мной, Елизавета Федоровна?! — рассмеялся Петр Васильевич. — Я хоть и постарел, да вижу еще хорошо! Одежка-то на мальчонке простецкая!

Тимошка перемялся с ноги на ногу. Ему стало здесь неуютно. Велена всегда учила сына, что врать — это плохо, но злить барыню он не решался. Так что неловко поджимал губы, из-под челки глядя на нового знакомого. Стыдно стало за коротковатые штаны, обтрепанные по краям, за босые ноги и расчесанный комариный укус на лодыжке.

— Так балуем мы его, — Елизавета с улыбкой притянула Тимофея к себе за плечи, как родного, и потрепала по волосам. — Вот и растет капризником! Заявил мне сегодня с утра, что так и поедет! Захотел, видно, из толпы не выделяться, простым мальчишкой притвориться! Игра такая, озорник он у нас!

— Вот уж и правда озорник! Ну, привет передавайте от меня Михаилу Алексеевичу, здоровья его матушке. А ты, Тимофей, слушайся папу с мамой…

— Никакая она мне не мама! — вдруг выкрикнул Тимошка.

Он вывернулся, как юркий зверек, и побежал прочь, сквозь толпу. Елизавета ринулась было за ним, но замешкалась.

— Как это так? Хотя и вправду темните Вы что-то, Елизавета Федоровна… Я-то слыхал, что только недавно свадьба была, а мальцу-то уже лет десять!

— Мачеха я ему, и что? — огрызнулась Елизавета. — Что он мне от этого, чужой? Я мужа люблю, а это его кровь! Вот и растить хочу Тимошку, как родного!

С этими словами она, не прощаясь, подхватила складки пышного платья и поспешила за Тимошкой. Петр Васильевич же, глядя вслед, задумчиво пригладил усы и пробормотал:

— Как родного или родным?

Елизавета нашла Тимошку буквально за углом. Он сидел на скамейке, а вокруг него сновали наглые голуби. Ни в какую не верили, что у него нет никаких вкусностей.

— Ты что это сбегаешь? Что за привычка у тебя от взрослых удирать? — строго спросила Елизавета.

— Простите, барыня, — пробурчал Тимошка, вставая.

Елизавета вздохнула.

— Злишься на меня? Я тебя, значит, в город привезла, артистов показала, хотела сладостей тебе накупить…

Она будто шутила, но в голосе все равно слышалась звенящая обиженная нотка.

— Но все равно ты что-то против мамы моей замышляешь! Ненавидишь ты ее страшно! По глазам видно! — Тимошка вскинул горящий взгляд. — Не дам я тебе ее обидеть! И жить к тебе не пойду, я один у мамы на целом свете!

— Ты прав, Тимошка, — Елизавета со вздохом присела на скамейку и похлопала ладонью возле себя. — Как смотрю я на твою маму, так от злости все внутри клокочет. Она же наверняка тебе сказки рассказывала всякие, где злые колдуньи из зависти губили красивых царевн и добрых молодцев?

Тимошка сел на краешек скамейки, подальше, и настороженно кивнул.

— Вот и я твоей маме завидую. Вроде посмотришь на нее, так пожалеть можно! Крепостная, ни свободы, ни денег, ни родни, кроме тебя, нет, кости ей все моют… А счастливая она.

— Ну, не знаю… — неуверенно протянул Тимошка.

— Счастливая, счастливая, — покивала Елизавета, мол, даже не сомневайся. — Даже если этого и не понимает. Ее любят. Ты любишь как сын. Муж мой глаз с нее не сводит. Да даже этот крепостной, Данила, как увидит ее, так все, ничего вокруг не замечает… А я? Вот пропади я со свету, кто заметит? Родня вся моя далеко, здесь ни друзей, ни подруг толком. А Михаил Алексеевич только вздохнет с облегчением, что можно теперь, не скрываясь, роман с твоей мамой крутить! Эх, ладно, что мы об этом? Пойдем лучше обратно на площадь! Там леденцы всякие продают, сахарные, вкусные! В виде разных фигурок! Зверей там, птиц… Ты вот каких зверушек любишь? Такую и возьмем!

— А можно и для мамы взять? — попросил Тимошка, на миг несмело зажмурившись. — Она вся в работе, занята, а тут мы ей подарим, она обрадуется!

Елизавета усмехнулась. Ох, не зря у Тимошки была та самая упрямая линия губ, что и у его отца. Прямо сказала, что на дух не переносит Велену, а этот мальчишка что? Все опять за свое! Обожал он Велену, свою маму, сразу видно было.

«А я для него так, тетка чужая, — уныло подумала Елизавета. — Барыня, как он сказал. Место пустое. Для него и для всех здесь».

От этого ощущения одиночества стало так тошно, что она на миг закрыла глаза, глубоко вдыхая, будто пережидая дурноту. После чего улыбнулась, хоть и через силу.

— Да, конечно, бери, сколько хочешь. Можешь даже для друзей каких-нибудь своих деревенских.

Тимошка побежал на площадь, к прилавку с леденцами. Елизавета направилась за ним. Шла чуть позади, не спешила, думала о своем. В итоге, когда подошла, оказалось, что Тимошка уже все выбрал, осталось только заплатить. Он с сияющей улыбкой протянул Елизавете большой оранжевый леденец в форме зайца на палочке.