Я повернула голову в темноту, туда, где, как мне казалось, было его лицо.

— Да, — сказала я тихо, но твёрдо. — Самое страшное чудовище Лабиринта.

Он не ответил. Но рука, сжимавшая мои пальцы, чуть дрогнула. Или мне показалось?

В темноте было тихо. Только капала где-то далеко вода, только дышали мы. Лежали рядом, в этой каменной тьме, где стены не двигались, где можно было не бояться. Я закрыла глаза — хотя какая разница, открыты они или нет — и слушала его дыхание. Ровное, глубокое, оно убаюкивало и прогоняло остатки страха.

Тепло, исходившее от него, казалось, проникало всё глубже, пока не дошло до середины груди. Это было странное, незнакомое чувство, будто я не просто согревалась, а наполнялась чем-то живым, тёплым, что разливалось по телу, заставляя мышцы расслабляться ещё больше, а мысли — затихать.

С ним было не страшно. Даже когда он молчал. Даже когда не отвечал. Даже когда вокруг была только тьма. Особенно когда рядом была только тьма.

Он вдохнул глубже. Воздух пах влажным камнем, старой пылью и тонким привкусом чужой воли. Хэй Фэн не просто бросил его в яму; он выстроил её, как музыкант выстраивает пьесу: вступление, тема, развитие, кульминация. Только ноты здесь были коридорами, поворотами и ловушками.

Кай Синхэ поднял флейту к губам, но не заиграл сразу. Сперва он сделал шаг вперёд, потом другой, позволяя своим шагам отозваться эхом. Лёгкий звук подошвы по камню прокатился по коридору и вернулся разом из трёх направлений — спереди, справа и слева. Лабиринт издевался: даже простой шаг становился ложной подсказкой.

Тогда Кай Синхэ понял: здесь звук — не только помощник, но и приманка. И всё же он был заклинателем звука, а не немым монахом.

Отрывок из «Легенды о великом герое Кае Синхэ и подлом демоне Хэй Фэне»

Сон не был спокойным.

Сначала мне стало холодно. Так холодно, будто каменная лежанка вытягивала последнее тепло, оставшееся в теле. Я попыталась поджать ноги, съёжиться, но что-то мешало — рука, за которую я держалась, не давала свернуться в клубок. Или не рука, а что-то другое. Я не понимала.

Потом холод сменился жаром. Он разливался где-то глубоко внутри, в самом низу живота, там, где должно было находиться средоточие ци. Жар пульсировал, становился то сильнее, то слабее, будто кто-то дёргал за невидимую струну, и она вибрировала, отзываясь во всём теле.

Это было похоже на то, как если бы кровь вдруг побежала быстрее, горячее, наполняя каждую жилку, каждый сосуд. Жар поднимался выше, к груди, и там разливался томительным, сладким теплом, от которого перехватывало дыхание.

Было странно и приятно, хотя раньше ничего подобного со мной не происходило.

Я хотела открыть глаза, но веки не слушались. Хотела пошевелиться и не могла. Только чувствовала эту пульсацию, которая становилась всё сильнее, всё глубже, захватывая меня целиком.

Внизу живота словно завязался тугой узел, который пульсировал в такт сердцебиению. С каждым ударом сердца жар становился сильнее, разгоняя кровь быстрее, заставляя тело выгибаться, тянуться куда-то, к чему-то, чего я не понимала, но чего оно жаждало.

Потом стало хорошо. Очень хорошо. Так хорошо, что я не сразу поняла, что это я тихо постанываю. Звук этот рождался где-то в груди и вырывался наружу помимо воли.

Стон был тихим, почти жалобным, но в нём не было боли, только непонятное чувство, которое захватило меня целиком.

Тело попыталось потянуться, выгнуться, чтобы жар заполнил целиком, и не смогло. Что-то держало, не давало двигаться. Но это не пугало. Наоборот, от этого ощущения становились только ярче.

Я чувствовала, как каждая клеточка тела наливается энергией, как мышцы сводит сладкой судорогой, как по позвоночнику пробегают волны тепла. Дыхание стало частым, прерывистым, а в груди росло что-то огромное, нестерпимо требующее выхода.

Внутри что-то поднималось, как волна перед штормом. Я не понимала, что происходит, но тело знало. Оно чего-то ждало, тянулось, требовало. И когда волна накрыла с головой, когда всё внутри взорвалось ослепительным, невиданным светом, я вскрикнула — громко, не сдерживаясь, — и распахнула глаза.

Крик вырвался не от боли, нет. Это было что-то другое, чему я не знала названия. Тело выгнулось в последней, самой сильной судороге, и потом вдруг наступило затишье. Такое полное и глубокое, что я на мгновение испугалась — не умерла ли?

Но нет, вроде бы была жива.

Темнота. Вокруг по-прежнему была только темнота. Ничего не изменилось.

Но дыхание сбилось, сердце колотилось с немыслимой скоростью, а тело всё ещё содрогалось от отголосков внутренней вибрации. Я не понимала, что это было. Не понимала, почему мне так хорошо и так странно одновременно. Не понимала, почему я вся горю и дрожу.

И тут я почувствовала руку. Тёплую ладонь, лежащую на моём животе — там, где только что пульсировал жар. Чужие пальцы, расслабленно прикасающиеся к телу сквозь ткань ханьфу.

— Что... — Голос сорвался, пришлось сглотнуть и начать заново. — Что это было?

Рядом раздался вздох. Глубокий, тяжёлый, будто человек поднимал непомерную ношу.

— Либо юные заклинательницы устроены не так, как все остальные люди, — голос Хэй Фэна звучал странно — глухо, с какими-то новыми нотками, которых я раньше не слышала, — либо задача оказалась сложнее, чем я думал, либо за годы отсутствия я отстал от жизни, и в человеческом организме появились неизвестные мне отклонения.

Я моргнула в темноте, пытаясь осмыслить услышанное. Ничего не поняла.

— Что? — переспросила я. Голос всё ещё дрожал, тело не желало успокаиваться. — Какие отклонения? При чём здесь...

Я замолчала, потому что воспоминание о том, что только что было, снова накрыло волной. И — о Небеса — мне захотелось ещё. Опять почувствовать эту восходящую, взрывную, ослепительную энергию.

Я прикусила губу, прогоняя наваждение. Но мысль уже засела в голове.

— Может... — Голос дрогнул, но любопытство и странное, незнакомое доселе желание пересилили смущение. — Может, ещё раз попробуешь? Если эта... проверка... так важна? Поищешь отклонения?

Тишина. Такая долгая, что я уже решила — демон не будет отвечать. Но рука по-прежнему лежала на животе, а пальцы невзначай дрогнули, словно погладили.

Хэй Фэн кашлянул. Совсем не демонически, а как-то очень по-человечески.

— Нет, — сказал он коротко. И убрал руку.

Сразу стало холодно, пусто и почему-то обидно. Я хотела попросить положить обратно, но язык не повернулся.

— Это ответный отклик ци. — Голос демона звучал теперь ровнее, хотя в нём всё ещё чувствовалось что-то неуловимо другое. — Пока ты спала, я пытался понять, почему у тебя такие проблемы с управлением энергией.

Я замерла, забыв про странные ощущения.

— Проверил все каналы. Выделил из своей ци те крохи светлой, что поглотил при первом вторжении, и заменил тёмную ци внутри тебя на твою собственную.

Он говорил об этом так обыденно, будто речь шла о покупке овощей на рынке. А я... я пыталась осмыслить. Он вернул мою ци? Ту самую, что выжег в первую ночь? Ту, по которой я плакала?

Руки сами прижались к животу, где ещё недавно лежала его ладонь.

— Но как? — выдохнула я. — Разве можно разделить тёмную и светлую ци? Это же как... как выделить чистую воду из чернил?

— Скорее, как промывание золота от песка, — поправил Хэй Фэн. В его голосе мелькнула тень прежней насмешки, но быстро погасла. — У меня было достаточно времени, чтобы этим заниматься, пока ты спала. Несколько часов кропотливой работы.

Несколько часов. Он лежал несколько часов и... отделял мою ци от своей? Возвращал мне то, что отнял? Зачем?

— Это... — Я запнулась, подбирая слова. — Это очень доброе дело.

Хэй Фэн фыркнул. Почти как тот грубиян из Лабиринта, но почему-то это совсем не задело.

— Делал это от скуки, Светлячок. Чтобы отвлечься. Не приписывай того, чего нет.