Внутри вспыхнуло что-то горячее, неправильное для страха: обида. На демона, на мир, на то, что даже сейчас, когда я, наконец, рискнула, вышло не то.
— Я… — выдохнула, но он сжал пальцы сильнее, и слово умерло ещё до того, как стало словом.
Демон чуть наклонил голову, словно рассматривая какую-то любопытную диковинку.
— Ради чего? — спросил он почти лениво. — Ради того, чтобы тебя, наконец, заметили? Ради того, чтобы эти важные старики перестали морщить нос, когда ты входишь в главный клановый храм?
Он говорил, а я слышала не его — слышала голоса из прошлого, слишком похожие по интонации: «Шуин, не мешай», «Шуин, не позорь», «Шуин, ты опять…». Меня затрясло. Не от холода — от бессилия.
— Ладно, — сказал он, будто мы с ним обсуждали погоду. — Сам посмотрю. А то этот прелестный ротик сейчас наговорит целую телегу лжи.
Вторая рука поднялась к моему виску. Не спеша. Демон наслаждался тем, что я слежу за каждым когтем, за сокращающимся расстоянием и дрожу от страха.
— Не… — попыталась сказать я. Получилось: «нх…»
Коготь тронул висок, и холод проник в разум, похожий на струи ледяного ручья, заставляя все мысли замереть в слепом ужасе. Где-то в глубине, под кожей, под черепом, где всегда была только я, вдруг зазвучали чужие шаги.
Мир вокруг на миг стал плоским: мрамор, огонь, запах курильниц — всё отодвинулось куда-то в сторону. Осталась только я и то, что было во мне.
Я уцепилась за первую попавшуюся мысль.
Кай Синхэ.
Легенда, собранная из сотен чужих рассказов, из песен и шёпота, из строк, написанных в старых свитках. Он стоял на горе, и ветер трепал рукава белого ханьфу. Он держал флейту — ту самую, которую я украла из родовой сокровищницы, — и вокруг него везде была музыка. Он улыбался не надменно, не зло, а так, как улыбаются те, кто хорошо сделал работу, но не ищет славы.
Я держалась за этот образ всем своим слабым духом. Пусть демон видит его. Пусть подавится. Пусть, смотрит на Кая Синхэ, на того, кто однажды его победил, и отступит.
Но давление в голове нарастало. Чужое внимание внутри скользило, как коготь по лаку — надавит сильнее, будут царапины. Но демоническая воля не причиняла ощутимого вреда, не оставляла видимых следов — только мерзкое ощущение, что меня открыли, как шкатулку, и перебирают содержимое.
Демон увидел старейшин. Их сухие пальцы, их внимательные глаза, их короткое: «Слаба». Увидел, как я стояла, сжав руки так, что ногти впились в ладони. Как не позволила себе заплакать при них. Увидел, как плакала потом, уже одна, в комнате, уткнувшись лицом в рукав, чтобы никто не слышал.
Я сжала зубы, пытаясь выкинуть чужака из головы. Не хотела, чтобы он видел. Никто не должен был видеть!
Демон вытащил на поверхность все мои попытки — медитации, от которых ломило спину и пульсировало в висках, травы, от которых язык немел, тренировки, после которых я падала, как подкошенная. Увидел бесконечные сравнения: кто-то в моём возрасте уже укрепил меридианы, кто-то начал закладывать основы духовной силы, кто-то давал первые уроки младшим, кто-то получал похвалу мастера. А я… я оказалась ни на что не годна.
Я ничего не могла сделать. Ничего. Все мои мысли, воспоминания, переживания оказались доступны чужому безжалостному взгляду. И было совершено невозможно их спрятать или убрать. Чужая воля теперь управляла мной, как будто кто-то безмолвно перелистывал страницы. Шуршала бумага, и из глубины памяти вырывались лица, слова, стыдные мелочи, старые обещания, то, что я никогда не говорила вслух. И самое страшное — я не могла это остановить.
Попыталась снова вытащить вперёд мысль о Кае Синхэ, заслонить ею остальное. Восхищение им было тем единственным, чего можно было не стыдиться.
Пожалуйста. Только бы демон остановился. Только бы он…
В голове зашумело, во рту появился металлический привкус. Ци взвилась вверх, пытаясь защитить, оттолкнуть опасность, но сила демона была слишком велика. Я вцепилась в руку, держащую меня за горло, но не смогла ослабить хватку. Пальцы с когтями не сдвинулись ни на волос, как будто были из камня. Ярость и отчаяние сменились горькой, привычной беспомощностью.
Стремительно промелькнули воспоминания о Школе музыки при Императорском дворе, куда меня фактически сослали с глаз долой под благовидным предлогом получения достойного образования. Обрывки мелодий, лишние звуки в стройных напевах, мозоли на пальцах от струн.
И тут всплыло то, что я сама от себя прятала.
Ночь. Сокровищница рода Линьяо. Холод каменных стен. Страх, который я глотала, как горькое лекарство. Печати. Ловушки. Сторожевые талисманы. Пальцы дрожали, когда касались замка. Я помнила вкус крови, когда прикусила губу, чтобы не пискнуть от страха.
Флейта лежала на подставке, завёрнутая в тяжёлую ткань. Она казалась лишней среди нефритовых чаш, золотых украшений, древних витков, восхитительных картин и великолепного оружия. И всё же от неё шло ощущение ровной и тихой силы.
Я украла её. Не из жадности. Из отчаяния, которое, наконец, обрело форму. Чтобы получить шанс.
Демон задержался на этом воспоминании. Я почувствовала это почти физически: как будто кто-то остановился на странице и водит пальцем по строчке снова и снова.
А потом — Состязания. Мысль о которых горела внутри ярче любой надежды. Те самые, где школы совершенствующихся выставляли лучших, и где слабых никогда не щадили. Я словно наяву видела перед собой полосу препятствий. Будто уже стояла в ожидании сигнала отправлении. Представляла под ногами резные плиты, дышащие силой формации, разрушенный храм и ловушки.
Я думала о награде. Об артефакте, дающем силу. О том, как старейшины впервые посмотрят на меня не как на позор рода, а как на достойную. Цеплялась за картинку, видела, как поднимаю голову, и никто не говорит: «Слаба».
Внутри черепа запульсировало болью. Демон, кажется, смеялся. А потом давление исчезло так резко, что меня качнуло, от ощущения, что в голове стало слишком пусто.
Мой мучитель замер, словно пробуя воспоминания на вкус. Губы искривились в усмешке, но в глазах мелькнуло что‑то неуловимое — не то интерес, не то презрение.
— Так вот зачем ты меня позвала… — медленно проговорил он отстраняясь. — Тебе нужна победа и сцена, на которой ты, наконец, перестанешь быть тенью слабой заклинательницы.
Я попыталась вдохнуть глубже, получилось рвано. Слёзы выступили сами собой. Не от жалости, а от злости, что кто-то так легко произнёс мою главную боль. То, что я скрывала, годами делала вид, что мне всё равно.
— Кай Синхэ… — выдавила я из пережатого горла слова, почти без звука. Я не знала, кому это сказала — демону или самой себе. — Я… звала его. Флейта…
Демон тихо рассмеялся. Смех был красивым и совершенно неуместным, как весёлая мелодия на похоронах.
— Того, кого ты звала, здесь нет, — сообщил он спокойно. — Но ты всё равно открыла дверь. И знаешь, что самое забавное? Ты сделала это правильно. Ритуал вышел чистым, круг — ровным, а заклинание — точным.
Он наклонился ближе.
— Просто твоё послание перехватили.
Я попыталась вырваться. Попыталась собрать ци, хотя она едва чувствовалась в теле. Пустая попытка.
— Что ты… — прошептала я. — Что ты хочешь?
Пальцы на моём горле ослабли. На миг. Ровно настолько, чтобы я успела вдохнуть полной грудью. И успела понять, что это милость, а не ошибка.
Зал наполнился тишиной. Не той тишиной, которая появлялась при отсутствии звуков. Не паузой в речи. Не взаимным молчанием. Другой. Глубокой, значимой тишиной, похожей на пустой лист, на котором можно нарисовать любой образ, написать поэму, указ, список должников или просто смять и выкинуть. Тишиной непринятого решения. Той, в которой я ещё жива, но могу через мгновение умереть, и с такой же вероятностью спастись.
Я чувствовала, как дрожит каждая жилка, как ци внутри мечется, пытаясь найти выход. А демон… он просто смотрел, словно решал, превышает выгода убытки или нет.
— Состязания, — сказал он, наконец. — Ты даже не догадываешься, как давно я не видел хорошего представления.
