Я замерла. Неловки? Демону? Тому, кто убивал, мучил, ломал судьбы, неловко? От моих мыслей?

«Каких образов?»

Молчание. Потом тяжёлый вздох.

«Тебе точно не надо этого знать».

«Надо! То есть... не надо! Хватить издеваться!»

В толпе кто-то засмеялся. Кто-то презрительно фыркнул.

— Школа Девяти Напевов, видимо, решила нас посмешить, — донёсся голос из толпы.

Пальцы, сжимавшие флейту, стали влажными от пота, дерево под ними казалось ледяным, несмотря на жару. Я перехватила инструмент, чувствуя, как гладкая поверхность скользит в ладони.

Поднесла к губам…

Затем заболела любимая наложница императора. Ей снился один и тот же сон: будто идёт она по мосту над пропастью, а снизу тянет холодом, и кто-то шепчет её настоящее имя, забытое с детства. Через сорок дней она перестала просыпаться. Тело её не хоронили — ждали, что дух вернётся, но вернулась только тень, и та кривая, злая, непохожая на прежнюю.

Император призвал лучших лекарей Поднебесной. Трое вошли во дворец, и трое вышли безумцами. Четвёртый, старец из южных провинций, поставил условие: «Дайте мне ночь в тронном зале, и чтобы ни одна свеча не горела». Ему позволили. Наутро нашли его сидящим на троне, с флейтой в руках, но флейта была сломана, а старец улыбался, глядя в пустоту.

После этого Хэй Фэн покинул столицу. Но не потому, что испугался, а потому что насытился.

Отрывок из сказания «О том, как Чёрный Ветер по Серединным землям гулял»

Воздух со свистом ворвался в лёгкие, обжёг горло, и я выдохнула его в флейту со всей яростью, на которую была способна.

Изо всей силы. Со всей злостью. Со всей ненавистью, что копилась внутри.

Хотела, чтобы звук вышел противным. Режущим слух. Чтобы демон скорчился от боли.

Воздух рванул во флейту.

Первый звук вырвался из инструмента, как крик раненой птицы. Я даже не поняла, что сама это сыграла. Просто дунула изо всей силы, и пальцы дёрнулись, нашли нужные отверстия, зажали.

В ушах зазвенело.

Я замерла на мгновение. Потом до меня дошло: это сделал Хэй Фэн. Это он двигал моими пальцами. Это он заставил их зажать именно эти отверстия, чтобы звук получился не противным, а просто громким, просто сильным.

«Нет, — мелькнула мысль. — Пусть тебе будет плохо!»

Снова дунула. Ещё сильнее. Ещё злее.

Пальцы снова дёрнулись, и снова не так, как я хотела. Они не слушались. Они жили своей жизнью и зажимали отверстия в каком-то своём порядке.

Второй звук. Третий. Четвёртый.

Они были громкими. Они разлетались над площадью. Но в них не было ни противности, ни режущей боли. Только сила и мощь.

Щёки раздувались, лёгкие жгло огнём, но я не останавливалась.

Я дула, задыхаясь от злости, и каждый раз, когда воздух вырывался из лёгких, пальцы подхватывали его, оборачивали в ноту, бросали в толпу.

«Пусть у тебя уши отвалятся!» — мысленно крикнула я.

Тишина в ответ. Только музыка, которая уже начинала складываться из этих громких, сильных звуков.

Пятый. Шестой. Седьмой.

Я вдруг поняла — это мелодия. Она уже звучала, уже текла, уже захватывала пространство вокруг. Она вплеталась в гул толпы, в шум ветра, в треск пламени из жаровен и подчиняла их себе, делала частью себя.

Попыталась сбиться. Дунуть не в ритм. Дёрнуть пальцами так, чтобы они слетели с отверстий.

Пальцы не слушались. Они бежали по флейте легко и быстро, опережая моё дыхание, опережая мою злость, опережая мои мысли. Я сбивала ритм, но пальцы подстраивались, делая мелодию ещё интереснее. Я пыталась дуть слабее, но они ждали, ловили мой выдох и всё равно делали из него музыку.

Демон был быстрее и точнее. Он был мастером, а я всего лишь дыханием, всего лишь воздухом, который он использовал. Словно я сама была строптивым инструментом, который надо было просто подчинить.

Мелодия росла. Крепчала. Взлетала выше, к самым небесам, и оттуда обрушивалась вниз, на головы потрясённых зрителей, заставляя их замирать в благоговейном ужасе.

Чужие пальцы превращали в музыку моё сбившееся дыхание. Чужое умение перековывало мою злость. Чужая сила удерживала мой страх. А я стояла, сжимала флейту, и чувствовала, как по щекам текут слёзы злости и бессилия. От того, что даже моя ненависть становится музыкой в чужих руках.

А из флейты лилась мелодия, от которой у меня самой мурашки бежали по коже.

«Победная песнь». Я знала её. Слышала когда-то давно, на празднике в родовом поместье Линьяо. Великие музыканты играли, и все вокруг — даже суровые старейшины — плакали от гордости, вспоминая заслуги рода.

В тот день я стояла в самом дальнем углу, прячась за колоннами, и слушала, затаив дыхание. Казалось, что такая музыка не для меня, что я никогда не смогу прикоснуться к этому величию.

Сейчас эту мелодию играла я.

Нет. Не я. Он.

Я была лишь оболочкой, лишь сосудом, через который древняя сила являла себя миру. Моё тело, моё дыхание, мои пальцы — всё это было только средством. А музыка принадлежала ему.

Флейта пела. Мощно, громко, торжественно. Совершенно не подозревая, какая война в этот момент идёт между мной и Хэй Фэном.

Жаровни по краям площади вспыхнули. Языки пламени вспыхнули, достав до небес. Поднялся ветер и закрутил пыль, взметнул полы одежд.

У стоящих рядом участников расправились плечи. Загорелись глаза. Кто-то схватился за меч, кто-то выпрямил спину, будто готовясь к бою. Даже те, кто только что насмехался надо мной, теперь замерли, боясь пошевелиться, боясь пропустить хоть ноту.

Мелодия звала в бой. Она говорила: вставайте, идите, победа ждёт. Она вселяла силу в тех, кто уже устал. Она зажигала огонь в тех, кто давно его потерял.

А я слышала в ней ещё и другое: шум битвы, звон клинков, крики воинов и запах гари. Музыка рисовала перед глазами картины такой силы, что на миг я забыла, где нахожусь. Я была там, на поле боя, вместе с героями древности. И это было прекрасно.

Последняя нота повисла в воздухе — длинная, чистая, прозрачная, как горный ручей. Она не обрывалась, а таяла постепенно, пока не растворилась в тишине. И когда она растаяла в воздухе, площадь взорвалась.

Крики, аплодисменты, топот. Люди вскакивали с мест, махали руками, что-то кричали. Стражи у входа замерли с открытыми ртами. Заклинатели из других школ смотрели на меня с уважением.

— Великолепно!

— Какая это школа?

— Девяти Напевов? Никогда не слышал!

— Истинное чудо!

Кто-то из зрителей утирал слёзы радости, кто-то, не стесняясь, рыдал в голос, кто-то потрясал мечом. Старый заклинатель в тёмно-синем ханьфу, тот самый, что качал головой, глядя на мою дрожь, теперь стоял с открытым ртом, и веер, выпавший из его рук, валялся у ног, затоптанный толпой.

Пальцы больше не двигались сами. Демон отпустил, и тело снова было моим. Я чувствовала каждой клеточкой возвращение контроля. Но вместе с ним пришла и опустошающая слабость. Ноги подкашивались, руки дрожали мелкой дрожью, а флейта в пальцах казалась неподъемной. Чужая и злая. Ненавистная.

Я ждала язвительного комментария, насмешки, чего угодно. Но Хэй Фэн молчал. И это молчание бесило сильнее любых слов.

Краем глаза заметила мастера Цина. Он стоял белый как полотно и смотрел на меня так, будто видел впервые. Губы его шевелились, будто он пытался что-то сказать, но слова застревали в горле. Лекарь Пэй рядом с ним трясущейся рукой вытирал пот со лба.

Перевела взгляд на принца.

Лан Чжун улыбался и хлопал вместе со всеми. В его глазах было что-то новое — уважение, смешанное с удивлением, будто он впервые увидел меня настоящую. Ах нет, это же была подделка! Которая его восхитила.

Девушка в зелёном ханьфу рядом с принцем смотрела на меня с лёгкой завистью.

Я поклонилась.

Голова кружилась, перед глазами плыли разноцветные пятна. Поклон вышел слишком глубоким и долгим — я боялась выпрямиться, потому что не была уверена, что устою на ногах.