Мне хочется вопить.

Я Ваню знаю миллион лет в квадрате, чего бояться? Казалось бы. Но даже фактически незнакомый, загадочный и явно сильно облажавшийся в прошлом Кирилл вызывает во мне больше положительных чувств, чем этот человек. Я не злюсь на него, если что, правда. Просто… рядом с ним не знаю, куда себя деть, и это, кажется, становится аксиомой.

Выкручиваю руки, притаилась, как кролик. Смотрю на него. Мне не хочется снова обжечься о его жесткий взгляд, а тем более я не готова услышать какой-нибудь особо зажигательный спич относительно себя и своей жизни. Точно не сейчас. И без того слишком глубоко окунулась в прошлые иллюзии, а розовая пыль их до сих пор не развеялась... Очевидное подмечать — это забота капитана Очевидность, а не его! И вообще… господи, будто я сама все про себя не знаю.

Неприятно, признаю. Да, мне неприятно и колюче изнутри, как будто я морского ежа проглотила, а не наступила на него когда-то.

Фантомная боль покалывает левую пятку. У меня там до сих пор три шрама осталось, и я хорошо помню, как Анвар потом тащил меня до главного корпуса гостиницы на руках. А потом и до машины. И до больницы. И до палаты…

Ох, испугался он тогда очень сильно. Я была рада, что мы с собой не взяли Аву, ведь у меня случилась жесткая, аллергическая реакция и какой-то панический припадок. Я громко плакала, как ребенок, и через предложение молилась, чтобы мне не отрезали ногу.

Ну да. Не лучший мой выход, конечно же. Но что поделать? Я мнительная.

А Анвар — скала. Мне казалось, что в какой-то момент он должен был сорваться. Ну, просто не мог не сорваться! Понимаете? Я действительно переборщила, меня понесло, и ни один человек такого выдержать просто не смог бы! А он смог… Плотно сцепил челюсть, смотрел перед собой, глухо молчал. После того как реакция была нейтрализована, он еще умудрился пролежать со мной всю ночь, крепко прижимая к своей груди…

И это снова больно. Столько фальшивых воспоминаний, а зачем? Зачем он постоянно в голове моей укреплял мысли, что у нас все по-настоящему? Если нет…

Невольно с губ падает горькая насмешка. Я сразу же чувствую острый взгляд, который полностью принадлежит мне, и сразу же на него ведусь. Поднимаю глаза и сталкиваюсь с тем, с чем сталкиваться…

Стоп.

Ваня сейчас смотрит на меня как-то… иначе, чем до этого смотрел. В нем нет ненависти и злости, только безграничная усталость и… сожаление? От неожиданности во мне будто отпускает зажатую пружины. Я часто хлопаю глазами, а потом роняю.

— Почему ты так смотришь?

Ваня коротко выдыхает и опускает глаза в пол. Молчит. Слишком долго. Я хочу что-то сказать, чтобы развеять эту тишину, но что? Не могу придумать. Поэтому просто наблюдаю за ним, старясь догнать мысли, слишком быстро скачущие вокруг. Как стрекозы с разноцветными крыльями, которых мы с Алёшкой ловили в поле за их домом каждый августовский вечер…

Кажется, я даже чувствую запах костра, травы и цветов…

Волнение нарастает. С губ срывается тихий шепот.

— Вань?

Он выдыхает еще раз, потом трет лицо, а потом, будто договорившись с самим собой, проходит в кухню и садится рядом со мной.

Я не знаю, что думать и как на все это реагировать — притаилась. Даже не дышу, лишь на него смотрю и отсчитываю удары своего сердца. Ваня разглядывает свои пальцы, сжатые в замок перед собой.

— Я должен… извиниться перед тобой за то, что был резок.

Сначала до меня не доходит смысл сказанных слов, но когда доползает, легче не становится. Я еще больше запутываюсь.

— И-извиниться?

С его губ срывается горький смешок, и он поднимает на меня глаза.

— Если ты так удивлена, то дело совсем плохо.

Пытается отшутиться? Мило. Я, конечно, оценила, но решаю проигнорировать. Хмурюсь.

— Ты хочешь извиниться?

— Да, Надя. Я переборщил. На нервах последние полгода и… в общем, прости.

Ага. Ну… эм, окей.

Киваю пару раз, отвожу глаза и облизываю губы. На самом деле, мне не нужны от него извинения, тем более не нужны покаяния. Разве что в одном вопросе…

— Не надо извиняться, — отвечаю тихо, — Все мы понимаем, что я виновата сама. Ты просто озвучил то, что Алеша пытается не замечать.

— Это не так.

— М?

Ваня коротко жмет плечами, но не перестает разглядывать свои крупные ладони.

— Говорю, это не так. Ты не виновата.

— Брось… я свалилась вам на голову из-за своей глупости и…

— Я помню девочку, которая всегда мне улыбалась, — вдруг перебивает он, а потом все-таки смотрит мне в глаза, — Я помню, что она всегда была добра к нам и всегда пыталась дать максимум из того, что у нее самой было.

Мои щеки начинают гореть. Я не страдаю проблемами с самооценкой, и мне нравится получать комплименты, но… сейчас все иначе. Почему-то все, что я чувствую — это дикая неловкость.

Ваня продолжает.

— Еще я помню, что хорошие моменты из той жизни я забрал только из вашего дома. Вы всегда протягивали нам руку помощи, Надя. Вы всегда были рядом. А за добро платят добром, так еще мама говорила…

— Я не… Вань…

— Не надо. Ты знаешь, что это правда. И мне жаль, что с тобой все это случилось, а там, где тебе должно было стать спокойно, был я. Дикий придурок, который решил сбросить на тебя все свои проблемы. Мне очень жаль.

Его губы снова трогает та самая горькая улыбка, полная сожалений, смысл которых от меня по-прежнему скрыт… И что я пытаюсь разгадать? Да и зачем? Хватит, может?

— Вань, что происходит?

Тишина начинает давить сразу, как я выговариваю последнее слово. Двери, за которыми хранится та самая тайна гулко, громко стучат. Кажется, что они сейчас лопнут! Оттого воздух накаляется только сильнее.

Я не могу дышать.

Так сосредоточенно смотрю на него, что у меня начинают болеть глаза! И сердце раздается каждым ударом наотмашь…

Боже, да не тяни ты!

Его губы размыкаются, я невольно подаюсь вперед. Пульсация становится ярче. Меня будто сносит огромной волной, но нет.

Волной меня снесет дальше…

— Леша умирает, Надя. У него опухоль в голове размером с мяч.

БАМ!

Двери разлетаются на мелкие куски, которые вонзаются мне в душу. Это действительно похоже на удар, после которого боль приходит не сразу, но когда приходит — ты охреневаешь от того, как сильно тебя могут ударить словом.

Нет, не словом.

Правдой.

— Ч-что? — голос вздрагивает.

Ваня нет.

Он будто превращается в соляной столп, который замер каменным изваянием рядом со мной. И дыхания в нем нет, и тепла, и… жизни тоже.

— Я узнал не очень давно, Леша от меня скрывал, — с его губ срывается усталый, горький смешок, — Нет, я могу его понять. Наша мама умерла тоже от опухоли…

— Ваша мама…

— Да, семь лет назад.

По телу бегут колючие, холодные мурашки. Я задавалась вопросом, где она сейчас находится, но подумала, судя по размаху их теперешней жизни, что она где-то в теплых краях. Отдыхает. «Смотрит» мир. В моменты, когда ее ублюдок-муж не изводил вечными пьянками и скандалами, тетя Оля немного приходила в себя и снова находила в себе способность улыбаться, она рассказывала маме, что когда-то мечтала стать стюардессой.

«Мир посмотреть…» — мечтательно шептала она на кухне ночью, попивая мамино домашнее вино, пока думала, что все остальные в доме спят.

Конечно, я не спала. Как только мама говорила: «и что?! Ему можно, а нам нет?!», я точно знала, что не коснусь сегодня подушки до самой поздней ночи.

Разумеется, мама никогда не разрешает бывать детям на этих их «кухонных посиделках», поэтому я притворялась спящей, а потом кралась и подслушивала их разговоры. Не ради тайн, разумеется, они редко обсуждали что-то запретное, а если и обсуждали, я не понимала ничего. Я подслушивала их из-за интересных историй из жизни, из-за воспоминаний… Мне всегда нравились истории, а тетя Оля рассказывала лучшие… наверно, от нее у Алеши и появился этот загадочный, такой манящий талант рассказывать свои…