Это ад.

Это как идти по раскаленным углям, но сделанным не по буддийским традициям, или откуда пришло все это? Неважно. Это как идти по раскаленным углям, заточенным на твое уничтожение. Унижение. На твою смерть и смерть твоей души.

Из груди вырываются рыдания, и я сильнее тру сидение стула, на котором сидел этот лысый мудак, а потом не выдерживаю. Щетка летит в сторону, перчатки в стену. Я закрываю руками лицо и наклоняюсь вперед. Мне сердце наизнанку, душу наружу, а он спит. Он не выйдет. Он не считает это необходимым, пока я подыхаю.

Это расплата. Это моя карма. Я сама виновата, что тогда согласилась, и теперь разгребаю. Я знаю. И у меня нет оправданий для себя. В час абсолютного, тотального отчаяния — они все сгорают синим пламенем. Ничего не котируется. Я — любовница, которая получила по заслугам.

Мой телефон звонит, я медленно разгибаюсь. На часах пять утра, колени затекли, но на экране мигает имя «мама», и меня это не хило пугает.

Что-то случилось?! Она никогда не звонит так поздно!

— Да! — срываю трубку, хмурюсь.

Пожалуйста, только неплохие новости. Пожалуйста, пусть с папой все будет хорошо.

— Надя? Я тебя разбудила?

— Мам, что случилось?!

Она пару мгновений молчит, но потом вдруг выпаливает.

— Он рядом?

— Мам...

— Ты одна?

— Да, мам. Я одна.

— Хорошо...хорошо. Тогда ответь мне на один вопрос. Надь, ты говорила серьезно?

— Что?

— Ты говорила серьезно? Что хочешь уйти? Это так или ты… передумала?

Шумно выдыхаю. Ясно. Она просто проверяет…

— Мам, пять утра…

— Надя, ответь на вопрос, это серьезно!

Вздыхаю и поднимаюсь на ноги, а потом отхожу к окну и смотрю на тихий снегопад.

— Это уже неважно.

— Почему?

— Он меня не отпустит.

— Он тебе не хозяин.

Горько усмехаюсь.

— Это как посмотреть…

— Что это значит, Надя?!

— Он сказал, что если я попытаюсь уйти, то больше не увижу Аву.

Тишина.

Потом глухой мат.

Я продолжаю горько улыбаться, прикрыв глаза. Знаю, мама, ты была во всем права, а я просто идиотка…

— Прости, мам, — отзываюсь глухим шепотом.

— Урод…

— Мам, не надо. Все нормально. Я...ничего страшного, — быстро стираю слезы и улыбаюсь шире, — С другой стороны, везде есть свои плюсы, да? Ава любит…

— Господи, Надя, замолчи, пожалуйста!

Замолкаю.

Снег продолжает опускаться крупными, пушистыми хлопьями, а я не знаю, увижу ли его снова…

— Послушай меня сейчас очень внимательно, хорошо?

— Мам…

— Надя, послушай!

Киваю.

— Хорошо, слушаю.

Она набирает в грудь побольше воздуха.

— В общем… я кое-что сделал.

Вскидываю брови.

— Что ты сделала?

— Я кое-кому позвонила.

— Что? — хмурюсь, — Кому ты позвонила?

— Я так и знала, что этот сукин сын и дальше будет над тобой издеваться! Отпустит?! Да не в жизни! А я больше не собираюсь смотреть на то, как мой ребенок страдает! Ясно?!

— Мама. Кому. Ты. Позвонила.

— Эм… другу семьи…

Обтекаемо.

— Мам, ты…

— Надя, я говорю, послушай… слушай! — замолкаю, — Я дала твой адрес, и в одиннадцать утра к твоему подъезду приедет машина, которая увезет тебя из Москвы.

— Ч-что?

— То. Она будет ждать тебя ровно десять минут. Не спустишься? Уедет. Если ты серьезно — не переживай. Тебе помогут, спрячут. Ясно?

Слышу, как отрывается дверь, и мама шепчет.

— Все! Папа проснулся, слышу, сейчас пойдет меня искать и… Надя, выйди и сядь в машину. Пожалуйста. Дай себе шанс, доча. Умоляю. Я тебя люблю.

Я не успеваю ответить, только открыть рот, а вместо ее голоса уже короткие гудки.

Медленно отвожу телефон от лица и озадаченно смотрю на экран. Друг семьи? Спрячет? Кто может спрятать меня достаточно хорошо, чтобы Анвар никогда не нашел? Какой-то бред. У нас нет таких друзей!

С другой стороны, папа когда-то служил в армии. Может быть, у него остались связи?

Медленно опускаю телефон и смотрю перед собой. Внутри провал, и я как будто бы в подвешенном состоянии. Мне дали шанс, но готова ли я им воспользоваться? Кричать и устраивать драму может каждый, но что будет, когда дойдет до действий?

Что будет сейчас?

Я решусь? Мне страшно перешагнуть этот рубеж. Вот она правда. Я хочу развязаться, но при этом мне дико страшно, что наши отношения действительно закончатся. И как же Ава? Она будет плакать и звать папу. А если этот папа нас найдет? Мне хана. Уже не от рук лысого… и я...как я без него?..

Ответа я так и не нахожу, но и в спальню под крылышко не улетаю. Иду в гостиную, присаживаюсь на диван и смотрю в одну точку. В голове слишком много мыслей и страхом. Мне больно. Я не хочу этого делать по многим причинам, где не последнюю роль играет страх.

А потом я не замечаю, как засыпаю. Просыпаюсь с утра в состоянии раздавленной лепешки, но быстро хватаюсь за телефон. Страх от потерянной возможности долбит в глаза красными мушками.

Восемь тридцать утра.

Не опоздала…

Я почти физически ощущаю облегчение, а потом оборачиваюсь на задорный, звонкий смех дочери. Встаю и иду на него, как на маяк во тьме.

Анвар сидит и о чем-то с ней разговаривает. Стол накрыт, шикарный завтрак стынет. Как только я захожу на кухню, Ава поворачивается и улыбается:

— Мамулечка проснулась!

Анвар подбирается и становится холоднее скалы в открытом море.

Мне не полагается улыбок. Мне не полагается нежность. Я взбрыкнула, и для меня у него в запасе есть только холод.

Мнусь, но потом Ава тянет меня за руку, и деваться уже некуда. Я сажусь за стол, а в сердце снова кинжал.

Он все сам приготовил. Кашу для малышки, как она любит. С изюмом. А мне тосты с авокадо и красной рыбкой, одно вареное яйцо и зеленый час с фиалками.

Вот так.

Он не готов давать мне нежности, но он позаботился, и это больно.

— Мама, кушай! Папа старался, твое любимое повидло из авокадо сделал.

Повидло из авокадо.

Тихо усмехаюсь.

И тепло, и вздернуться хочется…

Я снова болтаюсь в невесомости и почти готова… черт меня дери, остаться. Как я сбегу? Что я буду там делать? А как же Ава? Но тут звучит то, что отметает любые возможности для выбора.

Анвар ставит чашку с кофе на стол и безэмоционально бросает. Наотмашь, лениво. При этом из разряда «не обсуждается».

— Кто тебе звонил?

— Что? — бросаю на него взгляд, он упрямо смотрит, а как будто бы душу вынимает.

— Утром. Я слышал звонок. Кто это был?

Холодею. Уже до этого дошли, да? Контролировать будет каждой мой шаг? Господи...

— Мама.

Анвар поднимает брови, но ничего не спрашивает. Из его груди вырывается глухой смешок и пара кивков, вот и все. А потом звучит это...

— Я хочу, чтобы ты перестала пить таблетки.

Сердце дергает, и я сама дергаюсь, резко переведя на него взгляд. Столкнувшись с ним, чувствую себя такой мелкой песчинкой… а он меня убивает. Убивает, ставя жирную точку.

— Я хочу еще одного ребенка.

И это не предложение. Это не значит, что мы что-то обсудим. Это просто свершившийся факт.

— Ой, а можно братика?! Я хочу братика! Буду…

Я не слышу свою дочь, у меня в уши, кажется, заложило. Мы с Анваром продолжаем играть в гляделки, где он тоже ставит точку. Хмыкает, встает, берет посуду и открывает посудомойку за моей спиной.

Загружает.

Закрывает.

Снова бросает на меня взгляд… и проходит мимо.

— Малышка моя, до вечера. Папе надо на работу, — его голос меняется.

Он снова нежный и ласковый, общаясь с дочерью Анвар себе не позволяет жесткости. Это только для меня…

Я еле сдерживаю слезы, наблюдая за тем, как они прощаются. Потому что я уже решила. Вот так просто. Решила…

Вы прощаетесь, если не навсегда, то очень надолго…

Анвар бросает на меня взгляд, когда Ава снова принимается за свою кашу. Выпрямляется. И добавляет.

— Не выходите сегодня, Надя. Охрана будет только вечером. И да, никому не открывай дверь. Ясно изъясняюсь?