Мать ребенка (или, возможно, няня) подбегает и выражает Имоджен свою благодарность за заботу о ребенке, а я стою там, приковав ноги к земле, а в моей груди разверзается гигантская дыра.

Я никогда не был мужчиной, который хочет, чтобы всё было по-другому. Если я хочу что-то изменить, я это делаю. Но я не могу изменить себя или того человека, которым я являюсь. Я никогда не стану отцом ребёнка, зная, что один из врагов моей семьи может увести его у меня из-под носа и убить. Я едва пережил потерю Аннабель, а затем и матери. Я знаю со стопроцентной уверенностью, что не пережил бы потерю ребёнка.

А Имоджен… она потеряет ребёнка из-за меня. Из-за того, кто я. Из-за моей семьи. Я не могу так с ней поступить.

Она смотрит на меня с сердечками в глазах, и моя душа погружается в муку. Есть только один способ спасти её от меня.

Я должен ее отпустить.

Лилиан открывает дверь, и её глаза расширяются при виде меня, стоящего на крыльце за четыре дня до нашей назначенной встречи. Это не могло ждать до вторника. Она единственная, кто может помочь мне решить, как поступить правильно.

— Александр, у меня клиент.

Я проталкиваюсь мимо неё. — Избавься от него.

— Не могу. — Она бросает на меня один из своих суровых взглядов, словно давая понять, что моё поведение неприемлемо, что моя безграничная сила здесь не сработает. Именно поэтому я так долго к ней обращаюсь. Она не боится и не трепещет перед именем Де Виль.

— У него есть ещё тридцать минут отведенного времени, — она указывает на трехместный коричневый кожаный диван в зоне ожидания. — Чувствуй себя как дома.

— Это не может ждать, Лилиан.

— Боюсь, придётся. Ты можешь думать, что ты для меня на первом месте, но каждый клиент для меня на первом месте, когда он записался и заплатил за моё время. Так что садись и жди, пока я освобожусь, или уходи и приходи во вторник. Выбор за тобой.

Она вбегает в свой кабинет и плотно закрывает за собой дверь.

Черт возьми.

Я расхаживаю, и каждая минута кажется часом. Два дня я пытался найти нужные слова, чтобы сказать Имоджен, что нашему браку пришел конец, и так и не нашёл слов. Не могу поверить, как… Многое изменилось с тех пор, как я женился на ней почти семь недель назад. Тогда я был уверен, что она сломается первой, и намеревался изолировать её и сделать настолько несчастной, чтобы это произошло.

Но она изменила меня так, как я и не предполагал, и я не смогу жить с собой, если, оставляя ее у себя, я лишу ее возможности стать матерью.

Я не могу быть таким жестоким к женщине, которую люблю.

Я замираю на месте. Люблю? Люблю ли я?

Ох, черт… Кажется, так и есть.

Но это ничего не меняет. Если, освободив Имоджен, я буду страдать, пусть так и будет. Она сможет жить той жизнью, которая была ей положена до того, как её отец заключил с нами сделку. Она сможет вернуться в Лос-Анджелес, начать работать на любимой работе, найдет достойного мужчину и родить множество детей, таких же умных, остроумных и красивых, как она сама.

Что касается меня… я могу жить в одиночестве. Я решу проблему с Консорциумом. Могу солгать, что это она попросила у меня развода, и я не имею привычки сажать женщин в тюрьму. Или, может быть, сказать, что она бесплодна, и мне нужен наследник, так что ей придётся уйти. Что угодно. Что угодно. Чего бы это ни стоило, я всё улажу.

Наконец дверь открывается, и появляется мужчина лет двадцати. Выглядит он ужасно — мне это слишком хорошо знакомо. Я много раз выходил из кабинета Лилиан, будучи похожим на него.

— Александр, — она поманила меня, затем развернулась и вернулась в свой кабинет.

Я иду следом, закрывая дверь. — Извини, что врываюсь.

Удивление, отражающееся на её лице, напоминает человека, который совершил глубокий прорыв во время сеанса терапии, выйдя на новый уровень понимания и связи со своим клиентом. Думаю, так и было. Уверен, я никогда… не извинялся перед Лилиан, и, наверное, мне следовало бы сделать это много раз, учитывая, сколько дерьма она от меня вынесла за все эти годы.

— Почему бы тебе не сесть и не рассказать мне, что привело тебя сюда в пятницу?

У Лилиан есть чёрный кожаный диван для клиентов, но я им никогда не пользовался. Я предпочитаю либо стоять и расхаживать, либо сидеть на стуле с прямой спинкой напротив её стола, но сегодня почему-то я выбрал диван. Её глаза вспыхнули, когда она заметила ещё одну перемену в моём поведении.

— Я развожусь с Имоджен.

Она берёт ручку и открывает дневник, в котором делает записи о своих клиентах. Лилиан — старомодна. Она не стучит по клавиатуре.

— Мммм. — Она что-то нацарапывает. Я пытаюсь разобрать, но почерк понимает только она.

— Мммм? Что это значит?

— Что ты хочешь, чтобы я сказала, Александр? Ты сделал заявление. Ты ждёшь, что я отговорю тебя от твоего решения?

Кровь закипает. Я провожу пальцем по воротнику, и внутри всё сжимается. — Я хочу, чтобы ты, Лилиан, делала свою грёбаную работу. Я тебе достаточно плачу.

Её вздох раздражает меня ещё больше. Мне приходится прилагать колоссальные усилия, чтобы удержаться на диване и не выскочить за дверь. Я пришёл сюда не просто так. После того как я прохлаждался на улице целых тридцать минут, чёрт возьми, — не самое разумное использование времени.

— Ладно, я скажу. Почему ты разводишься с Имоджен?

— Потому что она заслуживает того, чтобы стать матерью, а я не могу дать ей ребенка.

Она постукивает ручкой по своему дневнику. — Напомни мне еще раз, почему?

Лилиан прекрасно знает, почему я не хочу детей. Она — единственный человек вне семьи, кто знает. Она играет в игру. Ладно. Я буду играть лучше.

— Ты знаешь почему.

Сжав губы, напрягая черты лица, Лилиан смотрит на меня с расслабленным, стервозным выражением лица. — У меня много клиентов, Александр. Побалуй меня.

— Аннабель, — гнев в моем голосе невозможно скрыть, даже если произнести всего одно слово.

— О, точно. Ты всё ещё позволяешь страху управлять тобой.

Мои руки сжимаются в кулаки. Я сжимаю их так сильно, что костяшки пальцев белеют. — Неверно.

— О, — она изображает удивление. — Расскажи мне поподробнее.

— Я не позволяю страху взять надо мной верх. Я принимаю решение ради блага моей жены.

— И что она ответила, когда ты рассказал ей, почему хочешь развестись?

Я ёрзаю и отвожу взгляд. — Я ей не сказал.

— И ты не собираешься этого делать?

— Нет.

Лилиан наклоняется вперёд, кладя руки на стол. — Разве ты не считаешь, что должен? Разве она не заслуживает знать, почему, прорвавшись сквозь стены и обретя счастье вместе, ты вдруг меняешь своё мнение?

Иногда мне хочется оставить некоторые вещи при себе. Но Лилиан умеет заставить меня раскрыть рот, и я даже не подозреваю, что делюсь с ней, чем не стал бы делиться ни с кем другим.

Мои плечи опустились. — В среду я повёл её на свидание, и там был ребенок. Девочка, лет шести или семи, наверное. Она упала с велосипеда и поцарапала коленки, а Имоджен… — Я качаю головой. — Тебе бы стоило её видеть, Лилиан. Она была… она утешала этого ребёнка. Тогда я понял, что не могу дать ей бездетный брак.

Она откидывается на спинку стула, откладывает ручку и закрывает блокнот. — Александр, мы знаем друг друга уже давно, но, несмотря на весь прогресс, достигнутый тобой с нашей первой встречи, ты так и не встретился со своими демонами лицом к лицу. И пока ты этого не сделаешь, я имею в виду, не сделаешь по-настоящему, ты никогда не сможешь принимать логичные решения относительно того, заводить детей или нет.

Я не согласен. Я обнажал свою душу в этой чертовой комнате. Несколько раз. И логика — вот чем я, блядь, занимаюсь. Я никогда не принимаю решений, никаких решений, не взвесив последствия.

— Я знаю, что делаю, Лилиан.

— Ну, тогда я тебе не нужна, не так ли?