— Стой смирно, Маленькая Пешка. — Его ухмылка выражает нечто большее, чем намёк на дикость. — Не хотелось бы ошибиться и порезать эту прекрасную, безупречную кожу.

Сердце бьётся чаще, колотя по грудной клетке. Одним движением первая пуговица отрывается. За ней следует вторая, затем третья, пока моя рубашка не распахивается, а соски не выпирают из кружевного кремового бюстгальтера. Я вскрикиваю — не от боли, а от ощущения между ног, где мне больше всего нужно его внимание. Внутри всё ноет, я отчаянно ищу облегчения жара, пульсирующего в венах.

Он вонзает нож мне между грудей. Каждый мускул замирает.

— Алексан..

— Тсс.

Он резко дернул запястьем, и мой бюстгальтер раскололся надвое. Он кладёт нож в карман и стягивает с моих плеч бюстгальтер и рубашку. Тепло приливает к коже, а соски напрягаются, когда он смотрит на мою обнажённую грудь.

— Она лучше, чем я помню, — хрипло говорит он. — Потрясающе.

Смущение заставляет меня опустить взгляд. Его бриджи не оставляют места для воображения. Он невероятно твёрдый и большой. Такой большой. Я никогда не приму его в себя. Он разорвёт меня на части. Даже тампоны причиняют боль несколько месяцев.

Он приподнимает мой подбородок хлыстом. — Куда подевалась моя воинственная жена?

Мой рот открывается и закрывается, но я ничего не могу сказать. Я понимаю своё молчание не больше, чем он. В девяноста процентах случаев я без проблем спорю с ним, но всякий раз, когда между нами возникает сексуальное напряжение, я не могу придумать ни слова. Все мои обычные реплики исчезают с моих губ, связь между мозгом и ртом обрывается.

— Я не уверен, что мне больше нравится. Непослушная или покорная. — Он снова хлещет меня по соску плетью, на этот раз сильнее. Жжет, но наслаждение невыразимо. Из меня вырывается новый крик.

— Мне нравится слышать твои крики, — говорит он, ударяя меня в третий раз.

Я так запуталась, что вздрагиваю, когда он скользит рукой мне в джинсы. Я даже не помню, как он их расстёгивал. Я напрягаюсь, когда он проводит пальцем по влажной ткани.

— Блядь, — выдыхает он. — Промокла до нитки. Похоже, моей жене нравится немного боли в дополнение к удовольствию.

Неужели? Поэтому меня так возбуждает то, что он со мной делает? Каждое взаимодействие — это возможность чему-то научиться, и я понимаю, что мне это нравится. Мне это очень нравится.

Он стягивает мои джинсы и трусики вниз, на бедра и задницу, просовывает один палец внутрь, быстро добавляя второй, растягивая меня. Это неприятно, но когда он двигает ими внутрь и наружу, дискомфорт исчезает. Это хорошо. Так хорошо. Я никогда не чувствовала ничего подобного, но когда он наклоняется и посасывает мой сосок, я понимаю, что он едва ли коснулся поверхности того, что он способен заставить меня почувствовать.

Схватившись за его плечи для равновесия, я откидываю голову назад, а челюсть отвисает. Он лижет, кусает и утыкается в меня носом, и моё удовольствие всё нарастает. Мои лёгкие работают на пределе, пот стекает по лбу. Я обхватываю его затылок, впиваясь ногтями в кожу головы и выпячивая грудь, прижимая его к себе. Он стонет. Это лучший звук, который я когда-либо слышала. Я хочу слышать его снова и снова.

— Господи, — бормочет он мне в кожу, дуя на сосок, прежде чем переключить внимание на другой. Прижимаясь, он щелкает хлыстом по моему клитору — один раз, другой, третий, — и я не могу терпеть больше ни секунды. Меня пронзает волна удовольствия. Колени подкашиваются, но… Он подхватывает меня, обхватывает за талию и поддерживает, удерживая в вертикальном положении.

Когда я отхожу от кульминации и мое зрение проясняется, я моргаю, выдувая струю воздуха через сжатые губы, пытаясь замедлить сердцебиение.

Его пальцы всё ещё внутри меня, и мои мышцы всё ещё дрожат. Наконец, они замирают, и только тогда он вытаскивает их. Теперь, когда я кончила, я чувствую себя опустошённой и беззащитной, остро осознавая свою наготу.

— Соси. — Он прижимает пальцы к моим губам, и когда я открываю рот, проводит ими по моему языку. Ощущение грязное, но в то же время я не могу отрицать, какое воздействие это на меня оказывает. Моё лицо горит, меня охватывает смущение.

Я отстраняюсь от него, подтягиваю нижнее бельё и джинсы, а затем опускаюсь на корточки, чтобы подобрать свои рваные вещи. Он уничтожил мой бюстгальтер и рубашку, но, по крайней мере, я могу натянуть их на себя, сохранив хоть немного достоинства. Надеюсь только, что не врежусь ни в кого по пути отсюда в уединение моих комнат.

— Что ты делаешь? — спрашивает он отрывистым тоном.

— Одеваюсь. — Ужас наполняет мою грудь, когда его вопрос задевает за живое. — О. О, Боже. Ты… ты же хочешь, чтобы теперь настала твоя очередь, да? — Я кусаю губу, но как только начинаю снимать испорченную рубашку, рука Александра накрывает мою.

— Нет. — Он снимает куртку и вешает её на дверь кабинки Лотти. Затем он снимает рубашку и накидывает её мне на плечи. Я слишком занята видом его голого торса с рельефными мышцами и плечами, не говоря уже о рельефном животе, чтобы понимать, что он делает.

— Имоджен, — его властный голос требует внимания.

Я заставляю себя посмотреть на него. — Да?

— Ты дрожишь. — Он расстегивает свою рубашку поверх моей испорченной, застегивает джинсы, а затем накидывает мне на плечи свою куртку для верховой езды. — Пойдём. Я провожу тебя до дома.

— И что потом? — Если он не хочет своей очереди, почему он идёт со мной? Александр не рыцарь. Он заставил меня кончить, но ничего не хочет взамен? Если это какой-то трах, то считайте, что я окончательно и бесповоротно облажалась.

— Потом… — он пожимает плечами. — Ночь твоя.

Я хмурюсь. Иногда мне хотелось бы, чтобы он был угрюмым, грубым и беспечным. Когда он ведёт себя так, будто ему не всё равно, мне хочется того, чего я не могу получить. — Я тебя совсем не понимаю.

На его лице промелькнула печаль, которая так же быстро исчезла, как и появилась. — Мало кто понимает.

ИМОДЖЕН

В четверг утром было солнечно и тепло, и я отправилась на конюшню покататься верхом. Теперь, когда Александр всё знает, мне не нужно приходить по вторникам, когда он куда-то уходит… куда бы он ни исчезал. Я до сих пор не знаю, что уводит его из Оукли каждую неделю, и очевидно, что он не собирается мне рассказывать. Кого это волнует? Пусть хранит свои секреты. Мне неинтересно, чем он занимается в свободное время.

Верный своему слову, он проводил меня до моих покоев после того, что произошло между нами в конюшне, и оставил меня одну. Я даже не поцеловала его в губы, лишь пробормотала: — Спокойной ночи.

Меня смутило, да и до сих пор смущает его внезапный сексуальный интерес ко мне, а также его поведение после этого. Хотя, действительно ли всё так внезапно? У нас было несколько очень напряженных сексуальных моментов, но никогда он не заходил так далеко, как во вторник.

Он самый противоречивый человек из всех, кого я знаю, загадка, которую я бы с удовольствием разгадала. В одну минуту он даже не пытается… Чтобы скрыть похоть в своих глазах. В следующий раз он скучает или равнодушен ко мне.

Я думала, что неожиданный поворот событий на конюшнях во вторник может помешать мне уснуть, но всё произошло наоборот. Последние две ночи я спала как младенец, хотя каждое утро меня терзала тревога, когда я просыпалась, пытаясь придумать, что сказать Александру, если снова столкнусь с ним. Вот только я ни разу не видела своего заблудшего мужа с того самого “момента” нашей встречи. Его не было за завтраком, и я редко вижу его за ужином, разве что когда собирается семья. Не знаю, что чувствовать: облегчение или огорчение.

Когда я прихожу, в конюшнях, как это часто бывает в это время дня, кипит жизнь. Лошади ржут и лягаются у дверей, требуя завтрака или, возможно, внимания, а конюхи суетятся, пытаясь справиться с бесконечным списком дел. Я осматриваю окрестности в поисках Уилла. Его не видно поблизости, но двор большой, так что это обычное дело. Сбруя пуста, когда я вхожу, я хватаю седло и уздечку Лотти и направляюсь к ее деннику. Мне кажется несправедливым просить одного из конюхов оседлать её, когда они так заняты. Я редко прихожу сюда так рано утром, но проснулась с избытком энергии, и хороший галоп по полям — отличный способ её использовать.