Кроме того, в Атлантике другая обстановка, и того, что отлично работало на Средиземном море, здесь недостаточно. Здесь самое нервное время — ночь, режим маскировки точно упаковывает корабль в вату: в темноте с трудом различимы соседние корабли. Поначалу это не казалось Косыгину проблемой: одна из особенностей флотской службы в том и состоит, что никто, от трюмного в самом глубоком отсеке, до командующего флотом не видит всей обстановки. Её слишком много, чтобы воспринять нужны десятки человеческих глаз и ушей, а чтобы осмыслить — мозгов. Для того и придуман боевой информационный центр, искусственное существо, состоящее из людей, как люди — из клеток, и каждая такая клеточка знает только свой, маленький кусочек всего.

Включая и командира корабля.

Включая и командующего флотом.

Это, в общем, хорошо и нормально.

Проблема в том, что большая часть личного состава этой самой информации получает недостаточно, а главное — получает её не так. Слов, полученных по корабельной трансляции, по телефонам — мало, человеку для спокойствия нужно видеть и слышать врага самому. Увы, даже днём большая часть моряков не видит ничего, кроме своих машин и приборов, но есть и «зрячие» места — и от них информация о том, как обстоят дела, как-то просачивается. Именно что как-то: её берут из интонации голоса в телефонной трубке, из длины перерывов в сообщениях по трансляции, из выражения лица командира боевой части. Всё, чего человек не видит, ему дорисовывает воображение. И каждый моряк ведет отдельный бой на личном корабле.

Днём, и когда трансляция работает хорошо, то есть доставляет воображению правильные образы, всё в порядке, можно воевать. Правильные, кстати, вовсе не значит правдивые. На «Фрунзе» в бою у Салоник, например, все были уверены в победе даже тогда, когда в боевой рубке собирались топить корабль. Даже после цусимского разгрома находились моряки, которые лично видели потопление многих японских кораблей, и переубедить их было невозможно. Это — после дневного боя, люди, которые своими глазами видели боевую линию врага. Что говорить о тех, кто следит за противником по приборам и докладам? Или о тех, кто обслуживает механизмы корабля, и доступа к сведениям о противнике не имеет вообще?

Внизу могут успеть себя похоронить прежде, чем устранят повреждение. Косыгин хорошо помнит, что чувствовал, когда «Фрунзе» в шторм накренился почти до предела, за которым — опрокидывание. Он тогда был именно в информационном посту, глубоко под ватерлинией, и отлично понимал — если что, ему не выбраться. Все обошлось, креномер отсчитал градусы обратно, паники не было — в том числе потому, что все командиры держались спокойно.

У иных краснофлотцев, было, дрожали руки.

Смесь уверенности с некоторым фатализмом, верное слово, тон, решение, приказ — то, что сохраняет настроение на боевом посту. Если краснофлотец дергается, мечется, испуган и бел лицом — это бьёт по нервам, но это можно выдержать — и прекратить. Если командир — считай, пост выведен из строя. Прежде всего потому, что командир знает больше. Командир же корабля в восприятии команды знает всё, даже если на деле ничего не понимает и совершенно запутан. Почему Косыгин ночами спит — хотя дергают так, что впору отсыпаться днём? Потому, что сам факт порождает в команде бодрость. Первый после Бога давит койку — значит, опасность не слишком велика. Вот теперь его разбудили — и эта весть будоражит корабль, без всякой трансляции разлетается по самым дальним постам и отсекам.

Потому Косыгин решил немного помочь помполитам и восстановить старую флотскую традицию. Раз уж его, командира корабля, допускают в кают-компанию — то с него истории. Помимо прочего — отличная практика в греческом для него, дополнительное понимание того, что есть такое РККФ — для греков. А еще всем становится немного легче. Просто оттого, что у командира есть время и желание травить байки.

Начать стоило с того, что все советские товарищи знают, но до греков пока никто не довел. Байки про Шурку Сейберта — дело правильное и вполне допустимое, Александра же Андреевича Сейберта следует упоминать исключительно уважительно. Первый — фольклорный персонаж, дружеский шарж на второго, который — настоящий человек. Во всех смыслах этого словосочетания. Нужно сказать, что советский флот совершенно немыслим без обоих. Даже с учетом того, что и Шурок с некоторых пор двое — но это другая история, про неё позже.

Про Шурку Сейберта все истории не из коротких, потому что в неинтересных временах он не жил, и в неинтересных местах не бывал, по меньшей мере после того, как выпустился из старого Морского корпуса. Белая кость, просолёная кровь — предпоследний выпуск, прямо на улицы, на которых убивают офицеров. Вот как раз греческим товарищам о том, что такое революция на флоте рассказывать не надо, а то, как Шурка добирался до своего эсминца при золотых погонах и без красного банта на кителе — это тоже длинная история, и тоже другая. Да, бант он не надел не из пижонства, а потому что был против Февральской революции. Считал её недостаточно радикальной, и опасался, что ею, решительно недостаточной, дело и кончится.

По месту первой службы Сейберт прибыл вовремя, доложился — и пропал. Эсминцы — его любовь, первая и главная — только жене его не говорите, она хотя и знает, ревнует всё равно. И взаимная, да… На Волге они у него прыгали через перекаты, точно лошади через барьер. Для этого нужно единство с кораблем, какого у многих со своими ногами нет, ну или руками, если они растут оттуда же. Вообще, война на реках — это не история, это много историй, и некоторые из них можно прочитать в книжках, которые пишут советские моряки. Там будет и про то, как Шурка совместил рыбалку с тралением и лично вырезал из осетра подрывное устройство минного защитника, и про то, как был переведен с миноносца на вооруженные землеотвозные шаланды, как командовал ими в последнем морском бою Гражданской войны.

«Лейтенант, водивший канонерки…» — это сказано о нём. Поэтов он вдохновлял, хотя сам не понимал почему. Он вообще не видит в морской службе романтики. То, что для иных восторг, для Шурки — «неналаженность». Впрочем, некоторая неналаженность красной флотилии не помешала ей выиграть у белых Азовское море. Увы, послужить на мирном черноморье Сейберту не довелось, только и успел, что построить правильную фуражку в известной мастерской в Севастополе, как его вызвали в Москву, учиться в Морской Академии. В столице тогда было очень много неналаженности, и Шурка от неё постепенно зверел.

Самой злой неналаженностью было то, что флот постоянно сокращали: корабли на металл, людей на гражданку. Были, конечно, люди, которым уходить с флота не хотелось. Прежде всего те, которые вне рядов мгновенно превратились бы в «бывших» — бывших офицеров и бывших дворян, элемент подозрительный и бесправный. Потому им приходилось идти на должности пониже. Командир миноносца становился вахтенным начальником, вахтенный начальник становился на боевую часть, а то и отдельный пост. Так на советском флоте умерла британская система организации службы: мало офицеров и много старшин-специалистов, и сформировалась своя. Ну, товарищи греки видят, насколько на наших кораблях больше комсостав. В те времена доходило не то, что до боцманолейтенантов, но и до бывших мичманов в вестовых кают-компании.

Это, в общем, всё можно было пережить.

А вот корабли было откровенно жалко.

Вот «Иглам» нашим, и английским эсминцам, которые бывшие американские, уже за двадцать, а службу тянут прилично. Тогда же под нож зачастую шли корабли, которые не отходили и полстолько.

Тут Шурке на глаза попадается газетная заметка: норвежские браконьеры бьют рыбу и тюленя в советских водах. Морских сил на Севере тогда не было: два пограничных сторожевика и старый, с порт-артурским опытом, броненосец «Чесма». Сторожевики подчинялись ВЧК, а броненосец, хотя формально стоял на хранении и числился целым линкором, на деле ржавел на приколе: интервенты, отступая, взорвали на нём машины. Вот норги и повадились. Сторожевиков они не боялись, у них корабли защиты рыболовства были сильней. Шестьсот тонн, броня…