Они стояли так в наступившей тишине. Воздух в библиотеке стал густым и тягучим, как мед. В нем висело все, что они не решались сказать вслух. Ее просьба позаботиться о нем. Его молчаливый ответ — принятие этой заботы и нежелание отпускать ее руку, источник этого утешения.

В этом мгновении не было ни принца, ни служанки. Были только мужчина и женщина, разделенные сантиметрами воздуха и целыми мирами условностей, связанные лишь этим хрупким, горячим мостом из прикосновения.

Он смотрел ей в глаза, и она видела в его взгляде не привычную суровость, а тихую, безмерную благодарность и то самое, яростное желание, которое он больше не пытался скрывать. Он говорил с ней без слов: «Я принимаю твою заботу. Я ношу ее здесь, у сердца. И я хочу, чтобы ты знала — это значит для меня все».

Наконец, его пальцы разжались. Он забрал мешочек, и его прикосновение исчезло, оставив на ее коже воспоминание о своем тепле. Ари опустила руку, чувствуя, как она немеет и горит.

— Благодарю тебя, госпожа Ари, — произнес он, и его голос был низким и глухим, будто прошедшим сквозь слои шелка и трав. Он разжал пальцы и посмотрел на маленький сверток, лежащий на его ладони. — Я… я буду хранить его.

Он не сказал «буду носить». Он сказал «буду хранить». И в этом слове был весь смысл. Слово «хранить» прозвучало как обет, данный не ей, а самому себе. Оно было тяжелым и значимым, как государственная печать. «Я не просто приму твой дар, — словно говорил он. — Я возьму его под свою защиту. Как и тебя». Ари поняла это с первого же звука. И этот скрытый смысл заставил ее сердце упасть и взлететь одновременно. Он не просто флиртовал с ней. Он заключал с ней молчаливый договор, последствия которого могли быть невообразимыми.

Затем он медленно, с некой новой, обретенной целеустремленностью, развязал шнур своего ханбока у горла и бережно поместил мешочек за ткань, прямо на грудь, над сердцем. Шелк мягко коснулся кожи, и тонкий, едва уловимый аромат сандала и шалфея поднялся к его носу.

— Я чувствую его действие уже сейчас, — тихо сказал он, и уголки его губ тронуло что-то почти невидимое, но безошибочно узнаваемое — начало улыбки.

Ари смотрела на этот жест, и ее собственное сердце забилось в унисон с его, как будто теперь их связывала не только немая договоренность, но и эта трава, согреваемая теплом его тела. Она подарила ему кусочек покоя, а он принял его как самую ценную из наград.

Он снова взялся за кисть, но его движения стали плавнее, увереннее. И Ари, возвращаясь к свиткам, ловила на себе его взгляд, больше не скрываемый. Он был горячим и влажным, как летний воздух перед грозой. И Ари, ловя этот взгляд, больше не отводила глаз. Взрослая женщина в ней трепетала и оценивала риски. А та, что была просто женщиной, — отвечала ему тем же, давая молчаливое разрешение на то, что уже началось и что ни она, ни он, похоже, не были в силах остановить. Она подарила ему кусочек покоя, а он принял его как вызов и как обещание. Игра изменилась, и они оба это знали.

Дворец напоминал расписанный шелковый свиток, оживший под звуки музыки и приглушенный гул голосов. По случаю дня рождения одного из старших министров в главном павильоне «Прохладной яшмы» был устроен пышный прием. Воздух был густ от ароматов дорогих духов, жаркого из фазана и сладкой хурмы.

Ари стояла в стороне от основного потока гостей, в группе придворных лекарей и аптекарей. Ее новый статус «Помощницы в аптекарских покоях» даровал ей право находиться здесь не как прислуге, а как специалисту, чье присутствие на случай недомоганий кого-либо из высокопоставленных гостей было разумной предосторожностью. На ней был не грубый холст служанки, а скромный, но качественный ханбок из светло-зеленого шелка, подчеркивавший ее новый статус. В руках она держала не поднос, а небольшую шелковую суму с экстренными снадобьями.

Перед приемом к ней подошел До Хён. Его взгляд был твердым и властным.

— Запомни, ты носишь титул, дарованный лично Императором. Твое место — среди специалистов, а не прислуги. Ты не должна и не будешь никому прислуживать. — В его голосе звучала не просто констатация факта, а приказ, облеченный в заботу. Он не позволял двору унижать ее.

Его забота была подобна крепостной стене, которую он возводил вокруг нее. И хотя часть ее, закаленная независимостью Риты, возмущалась такой опекой, другая, уставшая от постоянной борьбы, тайно радовалась этому чувству защищенности. «Он видит меня не как слабую, — думала она, — а как ценность, которую нужно оберегать». И в этом было тонкое, но важное различие.

Теперь, стоя среди лекарей, она чувствовала себя чужестранкой в обоих мирах. Она уже не принадлежала к миру прислуги, но и в кругу аристократии была чужой. И она ловила себя на том, что ищет в толпе один-единственный силуэт.

Он появился, как всегда, без лишнего шума. Ким До Хён в парадном ханбоке темно-синего цвета, расшитом серебряными драконами, был воплощением сдержанной мощи. Он не нуждался в кричащих красках, чтобы привлекать взгляды. Его присутствие само по себе было центром тяжести любого зала.

И почти сразу же к нему, словно мотылек на пламя, устремилась она.

Леди Хан Со Рён была дочерью одного из самых влиятельных военачальников. Молодая, ослепительно красивая, с лицом, точно выточенным из фарфора, и дерзким блеском в глазах. Ее ханбок был из алого шелка, а в высокую прическу были вплетены нити жемчуга и золотые шпильки. Она двигалась с такой уверенностью, будто весь дворец был ее личной собственностью.

— Ваша Светлость, Принц Ёнпхун! — ее голос был звонким, как колокольчик, и нарочито громким, чтобы привлечь внимание окружающих. — Как давно мы не виделись! Вы, кажется, совсем забыли дорогу в наши сады. И проигнорировали мое последнее послание с тем самым сортом чая, что вы, как мне казалось, так хвалили. — На ее лице играла кокетливая улыбка, но в глазах читался стальной расчет. Эта женщина вела осаду, и ни один жест, ни одно слово не были случайными.

Она подошла к нему так близко, что шелк ее рукава коснулся его руки, и, смеясь, легонько хлопнула его по предплечью веером. Жест был фамильярным, граничащим с неприличным.

До Хён вежливо склонил голову, его лицо оставалось непроницаемым.

— Леди Хан. Вы, как всегда, сияете.

— А вы, как всегда, пытаетесь отделаться вежливостью, — парировала она, играя веером. — Неужели подарок от моего отца — тот самый белый нефрит для вашей печати — тоже не заслужил хоть слова личной благодарности? — Ее настойчивость была притчей во языцех. За последний год она закидала его подарками — от дорогого оружия до изысканных яств, а ее отец, генерал Хан, все чаще намекал на «выгодный для государства союз». — А вы, как всегда, немногословны, — парировала она, играя веером и глядя на него с вызовом. — Помните, как мы в детстве гоняли по этим самым галереям, а вы спасли моего котенка с дерева? Каким вы были тогда героем!

Она залилась мелодичным смешком, наклоняясь к нему, чтобы поделиться этим «секретом». Ее духи — тяжелые, цветочные, с душком мускуса — ударили ему в ноздри.

«Как сильно она пахнет», — промелькнула у него первая, невольная мысль. «Словно пытается заглушить что-то. После тонкого аромата трав от Ари... это как удар камнем».

Он вежливо улыбнулся, давая стандартный ответ:

— Детские шалости. Вы слишком любезны, что помните об этом.

Его ум, привыкший вычислять риски, мгновенно оценил ситуацию. Открытый отпор вызовет скандал и разозлит ее влиятельного отца. Слишком теплый прием будет воспринят как согласие на брак. Оставался лишь один путь — ледяная, безупречная вежливость, создающая непреодолимую дистанцию. Но сегодня эта тактика давалась ему с трудом. Каждая секунда, проведенная рядом с этой женщиной, казалась предательством по отношению к той, что стояла в тени.

Но внутри его ум работал с четкостью лезвия, проводя безжалостные параллели. Его взгляд на мгновение отвлеченно скользнул по залу, показывая Со Рён, что его внимание рассеяно, и сам того не желая, нашел Ари. Она стояла спокойно, наблюдая за происходящим с тихим, немного отстраненным выражением лица. Рядом с ней аптекарь что-то ей говорил, и она кивала, ее пальцы невольно поправляли складки ее лечебной сумы.