Любовь к До Хёну, ещё утром казавшаяся цветущим садом, теперь была минным полем, где каждый неверный шаг грозил взрывом, способным уничтожить их обоих. Она сделала глубокий вдох, ловя знакомый аромат шалфея с его груди, смешанный с призрачной горечью миндаля. Теперь эти два запаха навсегда сплелись в её памяти. Аромат доверия и запах смерти. И ей предстояло идти, балансируя между ними.

Шли часы, а тревога в груди Ари не утихала, лишь кристаллизовалась в холодную, твердую решимость. Она не могла держать это знание в себе. Риск был слишком велик. Каждый момент промедления мог стать роковым. И хотя страх разоблачения парализовал ее, более сильным оказался страх потерять его — не из-за ссоры, а из-за мрака, который наступил бы, если бы с императором что-то случилось.

Идти к нему было страшнее, чем оставаться наедине с ядом. Ей предстояло не просто сообщить новость. Ей предстояло нанести удар по тому хрупкому мосту доверия, что они только что построили у пруда. «Он спросит, — жалил ее внутренний голос. — Он должен спросить, откуда я знаю. А что я скажу? Что нюх у меня такой? Что духи научили?» Ложь была неизбежна. И эта ложь ляжет между ними черной трещиной. Но мысль о его потере, о той пустоте, в которую он рухнет, была сильнее страха разоблачения. Она выбрала его боль — его будущую боль от потери брата — вместо своей боли от возможной потери его доверия.

Путь к его покоям казался бесконечным. Каждый звук шагов эхом отдавался в пустых переходах. Ей мерещилось, что за каждой колонной притаился наблюдатель, что тени на стенах шевелятся не от ветра. Она прижимала сумку с сосудом к груди так крепко, что края жесткой аптечки впивались в ребра. Внутри этой сумки лежала не просто угроза трону. Там лежала проверка на прочность всего, что было между ними. Если он отвернется, если усомнится, то у нее не останется ничего. Ни защиты, ни оправданий.

Сейчас она несла в своей сумке не просто доказательство заговора — она несла ключ к собственной гибели. Одно неверное слово, один недоверчивый взгляд с его стороны — и все, чем она стала в этом мире, рассыплется в прах. Но мысль о том, что он, не подозревая ни о чем, может потерять брата, а потом погрузиться в пучину мести и скорби, была невыносима. Она не могла держать это знание в себе. Риск был слишком велик.

Ари дождалась сумерек, когда коридоры дворца пустели, а слуги торопились зажечь фонари. Сосуд с завернутыми лепестками она несла не в руках, а в глубокой внутренней сумке своей дорожной аптечки, прижимая его к телу, как самого страшного и самого важного свидетеля. Ее шаги были быстрыми и бесшумными, взгляд скользил по сторонам, выискивая тени, которые могли оказаться не просто тенями.

Подойдя к его кабинету, она на мгновение замерла. За дверью горел свет — он был внутри. Ли Чхан, стоявший обычно на посту, куда-то отлучился, оставив у входа молодого гвардейца. Ари кивнула ему, делая вид, что пришла с очередным докладом о травах, и, не дожидаясь вопросов, толкнула тяжелую дверь.

До Хён сидел за столом, погруженный в чтение свитка. При ее появлении он поднял голову, и в его глазах сразу же вспыхнула радость, быстро сменившаяся настороженностью. Он увидел не ее утреннее смущенное лицо, а бледность, широко раскрытые глаза и тонкую дрожь, которую она не могла скрыть.

Она перевела дух, закрыла за собой дверь и, не произнося ни слова, подошла к столу. Положила сосуд на стол между ними, как ставку в смертельной игре.

Ее взгляд, прикованный к его лицу, был красноречивее любого доклада: «Это не просьба. Это не вопрос. Это — факт. Прими его». Она не просила защиты и не ждала инструкций. Она отдала ему угрозу, всю целиком, очищая от нее свои руки и свою совесть, и теперь ждала, примет ли он этот страшный дар или оттолкнет вместе с ней. В этом молчаливом жесте был весь вопрос их будущего: «Вот что я принесла в твой мир. Вот моя цена и моя правда. Ты все еще хочешь меня в нем?»

Положила и отняла руку, оставив этот жуткий груз лежать между ними на полированной деревянной поверхности. Ее пальцы побелели от напряжения.

— Тихо, — выдохнула она, наклоняясь так близко, что ее губы почти коснулись его уха. Шепот был сдавленным, полным невысказанного ужаса. — Чай... Подарок от чиновника Пака... для Его Величества... он отравлен. Цианид.

Слово «цианид», чуждое и резкое, повисло в воздухе. Она видела, как его зрачки резко расширились, как мускулы на его челюсти напряглись. Но что важнее всего — она не увидела в его глазах ни тени недоверия, ни вопросов «откуда ты знаешь?». Была лишь мгновенная, абсолютная мобилизация всех его сил.

На его лице на долю секунды исказилась не мыслимая прежде гримаса ужаса — не за трон, а за неё, стоящую в эпицентре этого ада, — и тут же была сметена ледяным шквалом долга. В одно мгновение рухнул Принц Ёнпхун, озабоченный личными чувствами, и родился Глава Амгун, холодный и безжалостный механизм по устранению угроз. Это превращение было почти физическим — его лицо стало маской из холодного мрамора, в глазах погасла вся человеческая теплота, осталась лишь расчетливая, хищная ясность. И в этой мгновенной дегуманизации была своя жуткая безопасность. В ней не было места сомнениям в ней, неуместным вопросам или личным чувствам. Она стала для него в этот миг «источником №1». И это было лучше, чем быть «подозреваемой №1».

Его рука легла поверх ее, все еще сжимавшей сосуд, на мгновение передавая ей свое тепло и силу. Потом он резко встал.

— Ли Чхан! — его голос, негромкий, но пронизывающий, разрезал тишину кабинета. Его помощник появился в дверях буквально через несколько секунд, как будто ждал сигнала.

— Здесь, Ваша Светлость.

— Немедленно. Тихий арест чиновника Пак Ки Вона, его ближайших слуг и всех, кто имел хотя бы касательство к доставке и оформлению его сегодняшнего «дара» императору. Изолировать их. Никаких допросов, пока я не отдам приказ. Конфисковать все документы, связанные с этой поставкой.

— Слушаюсь.

— Второе. Гонец к Его Величеству. Немедленно. Передать лично, без свидетелей: «Чай не пить». Понял?

— Понял. — Ли Чхан бросил короткий, оценивающий взгляд на Ари и сосуд, но не проронил ни слова, развернулся и исчез, растворившись в сумерках коридора.

До Хён повернулся к Ари. Она все еще стояла, прижав руки к груди, словно пытаясь сдержать бешеный стук сердца. Ее трясло.

— Садись, — его голос смягчился, став почти отеческим. Он подвел ее к низкой лежанке над каном, где тепло от пола было мягким и успокаивающим. — Сейчас я велю принести чаю.

— Нет! — она вздрогнула, ее глаза полны нового ужаса. — Не надо чая...

Он понял. Отравление было для нее не абстрактной угрозой, а осязаемым кошмаром, испачкавшим сам ритуал.

— Хорошо. Просто горячей воды с медом. И ватное одеяло, — распорядился он слуге, появившемуся на пороге.

Пока слуга хлопотал, До Хён сел рядом с ней, не касаясь, но создавая присутствием защитный барьер. Он взял со стола тонкий свиток.

— Знаешь, сегодня мне попались старые стихи, — заговорил он спокойным, ровным тоном, как если бы они просто вели вечернюю беседу. — Глупые строчки какого-то провинциального чиновника о первом снеге. Он сравнивал снежинки с лепестками сливы. Банально, конечно. Но вот в конце есть строфа... — он развернул свиток и начал читать медленно, нараспев, его голос, обычно такой жесткий, обрел бархатные, успокаивающие обертона.

Ари не слышала смысла. Она ловила ритм, поток звуков, который вытеснял из головы навязчивый запах горького миндаля и образ сморщенных лепестков. Она смотрела на огонь в камине, на его профиль, освещенный пламенем, и чувствовала, как лед внутри понемногу тает, сменяясь изнеможением. Снаружи, в темноте, уже действовали его люди, хватая, изолируя, пресекая. Здесь же, в этом круге света и тепла, он создавал для нее иллюзию, что мир все еще цел, что стихи о снеге имеют значение, что можно просто сидеть и слушать. Это была самая изощренная форма защиты.