— Уберите их! Все зеркала! — ее голос, обычно мелодичный, как перезвон колокольчиков, срывался на визгливый крик. Осколки дорогого бронзового зеркала устилали пол. — Я не могу! Я не могу это видеть!

Госпожа Чо, приходившаяся Ынхэ покровительницей, сидела в сторонке, и ее обычно невозмутимое лицо выражало редкое беспокойство. Падение ее фаворитки било по ее собственному влиянию. Ее тонкие пальцы теребили шелковый шнурок веера.

— Успокойся, дитя, — ее голос звучал сухо, без настоящего утешения. — Лекарь найдет причину.

Но придворный лекарь, старый Пак, лишь бессильно разводил руками. Он, человек, привыкший лечить от сглаза и «вредоносных ветров», был в ступоре.

— Это… неблагоприятное сочетание стихий в крови, — бормотал он, избегая встречаться взглядом с истеричной наложницей. — Внутренний жар, выходящий наружу. Необходимы охлаждающие компрессы и отвар из корня лотоса…

Но компрессы не помогали. Сыпь лишь расползалась, а отчаяние Ынхэ перерастало в ярость. Она обвиняла всех: служанок, лекаря, даже злых духов. Дворец гудел, как потревоженный улей. Шепотки о беде «Ясной Росы» ползли по всем уголкам, и в них слышалось не столько сочувствие, сколько злорадное любопытство.

Ари, находившаяся среди прочей прислуги, исполнявшей мелкие поручения, наблюдала за этой паникой со смешанным чувством страха и пронзительного узнавания. Она видела это отчаяние. Не здесь, не в Корее, а в своей прошлой жизни. Маленький Егор, его нежная кожа, покрытая ужасным диатезом… Он плакал по ночам от зуда, а она, Рита, перелопатив кучу информации, нашла спасение — простой крем с календулой и алоэ. Она помнила, как аккуратно, с молитвой в душе, наносила его на красные щечки сына, и как постепенно, день за днем, кожа очищалась.

Образ Егора, такого маленького и беззащитного, на мгновение затмил собой роскошные, но уродливые от страха покои. Эта память была ее самым большим сокровищем и самой острой болью. И сейчас она стала мостом между двумя мирами, между знанием матери и отчаянием наложницы.

Ее мысли были прерваны тихим, но цепким прикосновением к рукаву. Это была Чжин Хи, та самая девушка, которой Ари помогла от бессонницы. Ее лицо было серым от страха.

Пальцы Чжин Хи были ледяными и влажными, они дрожали, впиваясь в рукав ханбока Ари с силой утопающего. В ее расширенных зрачках читался не просто испуг, а предчувствие неминуемой катастрофы, которая, как лавина, вот-вот накроет их всех.

— Агасси Ари, — ее шепот был похож на шелест опавших листьев. Она оттащила Ари в глубь ниши, за тяжелую драпировку, где пахло пылью и старой древесиной. — Вы слышали?

Ари кивнула, не в силах вымолвить слово.

— Это конец, — в голосе Чжин Хи слышались слезы. — Лекарь Пак только разводит руками. Говорит про «вредоносные ветра» и «дисбаланс ци». Он готовит какое-то зелье из корня пиона и змеиной желчи! — Чжин Хи с отвращением передернула плечами. — Госпожа Ынхэ не ест, не пьет. Она разбила все зеркала. Если Император увидит ее такой... он отвернется. А госпожа Чо... вы знаете, что бывает с теми, кто связан с опозорившейся фавориткой? Нас всех могут сослать в прачечные, а то и хуже!

В ее словах не было простой жалости. Был животный, цепкий страх за собственную шкуру, который Ари понимала лучше любого другого чувства в этом дворце.

Ари слушала, и в ее голове складывался пазл. Новая пудра. Неизвестный компонент. Аллергическая реакция. Это был не «внутренний жар», а химический ожог, раздражение. То, с чем древняя медицина справиться не могла, но с чем могла справиться она.

Идея, дикая и опасная, ударила в голову, как молния. Мысль была не просто дикой. Она была обретенной. Всплыли картинки из интернета, статьи о фитотерапии, которые она читала ночами, спасая сына. Масляная основа, чтобы смягчить и создать барьер. Календула — мощный антисептик и противовоспалительное средство. Алоэ — чтобы успокоить, снять зуд и ускорить заживление. Рецепт был до смешного прост для ее времени и казался волшебством — для этого.

«Календула. Алоэ. Они должны быть здесь. Я видела эти растения в саду. Нужно сделать простейшую мазь».

Но следом за идеей накатила волна леденящего страха.

«Это безумие. Полное безумие. Если я ошибусь, меня обвинят не просто в неумелости. Меня обвинят в попытке отравить фаворитку Императора. Меня казнят. Меня четвертуют. Это не служанка с прыщиками, это любимая наложница!»

Она представила себе цепь событий: ее дерзкое предложение, подозрительные взгляды, первую же неудачу — и смерть. Быструю и безжалостную. Ее «сеть цветущих рук» не спасла бы ее здесь.

Но потом она посмотрела на истеричную Ынхэ, на ее заплаканные, полные ужаса глаза. И в этих глазах она увидела не избалованную аристократку, а женщину, чья единственная ценность в этом мире — ее красота — рушилась на глазах. Это было отчаяние, которое она понимала слишком хорошо. Отчаяние быть ненужной, непривлекательной, выброшенной за борт. Отчаяние, знакомое Маргарите Соколовой.

И тогда мысль пришла другая, более мощная и тревожная: «Но если у меня получится…»

Это был не просто шанс на продвижение. Это был шанс перестать быть невидимкой в глазах сильных мира сего. Не для того, чтобы получить власть, а для того, чтобы ее знание, ее «я», перестало быть призраком, живущим в подполье. Чтобы доказать самой себе, что Рита, с ее опытом и умениями, не просто выживает в этом древнем мире, но и может влиять на него. Чтобы ее современная сущность снова стала чем-то значить.

Риск был смертельным. Но награда… награда была шансом обрести себя.

Голос разума, голос выживальщицы, кричал: «Сиди тихо, не высовывайся! Ты всего лишь тень, деревянная кукла!». Но другой голос, голос Маргариты Соколовой, той, что провела восемнадцать лет в роли удобной тени за спиной мужа, где ее заботливую руку путали с прислугой, а мнение — с тихим фоном, возражал тихо, но уверенно: «Ты не тень. Тенью ты была там, в той жизни, растворяясь в чужих ожиданиях. Здесь же твой разум — это факел, который может осветить тьму невежества. Ты — женщина со знаниями, которых нет ни у кого в этой эпохе. Твое оружие — не красота, а разум. Используй его, или так и останешься «Деревянной Куклой» навсегда, как осталась бы вечной, удобной супругой в мире, где тебя перестали видеть.

И этот внутренний спор разрешился одним-единственным образом: она представила, как опускает глаза и отступает в тень. И поняла, что этот поступок убьет в ней что-то более важное, чем физическую жизнь. Убьет ту самую сущность, что позволила ей выжить в обоих мирах.

Сердце Ари колотилось, выстукивая дробный барабанный бой прямо в горле. Каждый шаг по направлению к покоям госпожи Чо отдавался в висках глухим стуком. Она шла если не на эшафот, то на суд, исход которого был сродни смертному приговору. Или величайшему триумфу.

Покои госпожи Чо, обычно наполненные размеренным, холодным величием, сейчас были похожи на склеп. Воздух стоял неподвижный, тяжелый, пропитанный ароматом увядших цветов и подавленных эмоций. Сама госпожа восседала на своем возвышении, и ее осанка, обычно безупречно прямая, сегодня выдавала едва заметную усталость. Лицо-маска из желтоватого нефрита было непроницаемо, но в складках у рта затаилась горечь. Из-за узорчатой ширмы доносились приглушенные, надрывные всхлипы Ынхэ — звук, более красноречивый, чем любые слова о масштабе катастрофы.

Когда Ари переступила порог и опустилась в низкий, почтительный поклон, касаясь лбом прохладного лакированного пола, она почувствовала на себе взгляд госпожи Чо. Он был физически ощутим — острый, леденящий, словно острие кинжала, приставленное к ее затылку.

— Встань, — ее голос прозвучал безжизненно, словно доносясь из-под толщи льда. — Твое присутствие здесь, в такой час, — дурной знак. Тень твоего рода, кажется, тянется за тобой повсюду, принося несчастья. Говори быстро.