Воздух в аптекарских покоях был густым и насыщенным, пахнущим свежесобранным шалфеем, терпкой полынью и сладковатой пыльцой липы. Ари, с засученными рукавами и защищенной фартуком грудью, с упоением разбирала новую партию трав, принесенную садовниками. Она проверяла каждый лист, каждое соцветие на предмет повреждений, влажности и однородности цвета. Рядом, как тень, двигалась Сохи, старательно повторяя ее движения и запоминая названия. В углу, в кресле, бесшумно сидел Ким Тхэк, его глаза, казалось, были закрыты, но Ари уже знала — он видит и слышит все.

Дверь отворилась, пропуская внутрь высокую, знакомую фигуру. Ким До Хён вошел с тем официальным и слегка отстраненным видом, который он обычно носил при дворе. Его взгляд скользнул по комнате, будто проводя молниеносную инспекцию.

— Проверка безопасности, — произнес он ровным голосом, обращаясь больше к Ким Тхэку, чем к ней. — Все ли в порядке? Угроз нет?

Его взгляд, якобы скользящий по стеллажам и окнам, на деле выхватывал другие детали: легкую усталость в ее осанке после долгой работы, удовлетворенное выражение ее лица, живые искры в глазах, когда она касалась трав. Он проверял не столько безопасность помещения, сколько ее собственное состояние. И его собственное сердце, которое странно замирало, когда он видел, что с ней все в порядке. Этот бессловесный ритуал стал для него таким же важным, как утренний доклад Амгун.

Ким Тхэк, не меняя позы, ответил своим скрипучим шепотом:

— Все спокойно, Ваша Светлость. Воздух чист. Ничего подозрительного.

Но Ари, подняв на него взгляд, поймала нечто иное в его глазах. Не холодную озабоченность службиста, а глубинное, пристальное внимание. Он смотрел не на стены и не на окна. Он смотрел на нее. На ее руки, перепачканные землей, на разложенные перед ней травы, на выражение ее лица. Он пришел под благовидным предлогом, но настоящей причиной было желание лично убедиться, что у нее все есть. Что она в безопасности. Что она… не нуждается ни в чем.

— Новая партия? — спросил он, делая шаг к столу.

— Да, Ваша Светлость, — кивнула Ари, ее глаза снова загорелись профессиональным интересом. — Шалфей, собранный на восточных склонах. Посмотрите на цвет — идеален. Но… — Она взяла несколько веточек и с легкой гримасой протянула ему. — Сушка. Их сушили слишком большими пучками, в тени. Видите? Внутри еще есть влага. Если так оставить, появится плесень.

До Хён взял веточки. Его пальцы, привыкшие к весу меча и текстуре пергамента, нежно коснулись листьев.

— Странно. Их всегда так сушили. В тени, большими связками. Это проверенный временем метод, — заметил он спокойно, не как упрек, а как констатацию факта.

Именно это равнодушие к «проверенному методу» и вывело Ари из себя.

— Проверенный — не значит верный! — вырвалось у нее, забыв о всяком этикете. В этот миг ее глаза горели таким огнем, что могли бы высушить целое поле шалфея под палящим солнцем. Она была вся — воплощенный аргумент, живое доказательство, и в этом не было ни капли подобострастия или страха. Это была чистая, неразбавленная страсть ремесленника, видевшего кощунство в неправильно высушенной траве.

Она встала, жестикулируя. В этот миг она была не в корейском дворце, а в Москве, споря с продавцом на рынке о качестве укропа. — Большие пучки не просыхают равномерно! В сердцевине скапливается влага, и это идеальная среда для грибка! Плесень не просто испортит всю партию — она сделает ее ядовитой! Это же базовые принципы сушки! Маленькими пучками, при рассеянном свете и с постоянной циркуляцией воздуха!

Она говорила страстно, с огнем в гладах, полностью погруженная в свою стихию. В этот миг перед ним была не скромная помощница аптекаря, а мастер, отстаивающий священные для нее законы ремесла.

Ким Тхэк на своем месте не шелохнулся, но уголки его губ дрогнули в едва заметном подобии улыбки. Сохи же застыла с открытым ртом, глядя на свою госпожу, которая с жаром спорила с самим Принцем Ёнпхыном.

До Хён смотрел на нее, и его поражала не столько суть спора, сколько сама эта страсть, это пылающее убеждение. Он был окружен людьми, чьи слова и поступки всегда были просчитаны, взвешены, подчинены протоколу и выгоде. А здесь… здесь была искренность, обжигающая, как пламя. Она была похожа на чистый родник, внезапно забивший посреди вымершей соленой пустыни придворного этикета.

— Вы спорите с принцем, госпожа Ари? — произнес он, и в его голосе прозвучал не упрек, а легкая, почти невесомая ирония.

Ари замерла, и лишь сейчас до нее дошло, что она натворила. Щеки ее залились румянцем. Она опустила глаза.

— Простите, Ваша Светлость, я… я не имела права…

Но он перебил ее. И сделал нечто совершенно немыслимое.

Он рассмеялся. И этот звук был настолько неожиданным, что, казалось, на миг остановил время. Даже пылинки в солнечном луче замерли в своем танце. Для Ари его смех был подобен внезапному раскату грома в ясный день — оглушающий, ослепляющий и очищающий. Он смыл всю ее мгновенную панику и смущение, оставив лишь щемящее, радостное изумление.

Этот смех был для нее откровением. Она слышала его сдержанные усмешки, видела холодные улыбки. Но этот смех... он был настоящим. Он был таким же редким и ценным, как целебный весенний первоцвет, пробивающийся сквозь мерзлую землю. И он был подарен ей. В этом звуке не было ни дистанции, ни превосходства — была лишь радость узнавания родственной души, столь же увлеченной своим делом. И этот подарок смущал и волновал ее куда больше, чем любая драгоценность.

Звук был настолько непривычным, что, казалось, заставил вибрировать самые пыльные уголки комнаты. Даже Ким Тхэк приоткрыл один глаз, а Сохи чуть не выронила связку трав из рук.

— Вы спорите не с принцем, — сказал он, и смех все еще звучал в его голосе, делая его моложе и легче. — Вы спорите с неверным методом. Я это ценю. Плесень, говорите? Значит, будем сушить правильно. Скажите, что нужно.

Ари, все еще смущенная, но и окрыленная его реакцией, кивнула.

— Нужны деревянные рамы с натянутой марлей. И место, где есть сквозняк, но нет прямого солнца.

— Будет сделано, — тут же отозвался До Хён, и его взгляд скользнул к Ким Тхэку. Тот ответил почти незаметным кивком — приказ был услышан и будет исполнен.

Внезапно До Хён нахмурился. Его взгляд упал на изящную лаковую коробку, стоявшую на отдельном столике.

— А это что? — спросил он. — Новый рецепт для брата?

Ари последовала за его взглядом.

— Нет, Ваша Светлость. Это… личный заказ Его Величества. Тонизирующий чай с женьшенем и имбирем. Он пожаловался на усталость после долгих аудиенций.

На лице До Хёна что-то промелькнуло. Что-то быстрое, темное, почти неуловимое. Словно тень.

— Он лично просил? — его голос вновь обрел привычную сдержанность.

Фраза прозвучала ровно, но внутри у него все сжалось в тугой, холодный комок. Внезапно он с болезненной ясностью представил, как брат, его брат, с той же непринужденностью, с какой берет чашу вина, просит ее о чем-то. Не как служанку, а как … мага, чьи руки творят чудеса специально для него. Это была не ревность. Это было нечто более древнее и дикое — чувство охотника, у которого из-под носа пытаются увести добычу. Добычу, которую он нашел, приручил и считал… своей. И самое ужасное было в том, что он не имел на это никакого права.

— Да. Вчера, после совета министров. Сказал, что чувствует упадок сил и вспомнил о моем «цветочном чае», как он его назвал.

«Лично. Он обратился к ней лично. Помимо меня». Мысль пронзила сознание До Хёна острой, неприятной вспышкой. Это была не ревность к брату-императору. Это было нечто более примитивное, более глубинное — внезапное, яростное чувство собственности. Он, всегда делавший ставку на разум, вдруг ощутил чисто животный импульс — встать между ней и всем миром, включая собственного брата. Это было не просто раздражение. Это была паника стратега, теряющего контроль над ключевым активом, смешанная с болью человека, который впервые за долгие годы позволил себе почувствовать что-то личное и теперь яростно защищал эту новую, хрупкую территорию своего сердца. Его брат имел право на все в этом дворце. Но не на нее. Она была его находкой, его открытием, его тихой отдушиной в мире интриг. Мысль, что у них могут завязаться свои, отдельные от него отношения, даже самые формальные, была невыносима. Она грозила разрушить хрупкий мир, который он начал выстраивать с ней в этой комнате, пахнущей шалфеем.