«Что со мной? — в смятении подумала она. — Я ведь взрослая женщина, мать двоих детей. Мне должно быть... не до этого». Но тут же ее мысли запутались. А сколько ей на самом деле? Тридцать восемь лет Маргарите Соколовой или... сколько-то лет Хан Ари? Восемнадцать?

Голос Риты, уставшей от жизни женщины, скептически спрашивал: «Неужели ты поддаешься на обаяние этого мальчишки?» А тело Хан Ари, юной и не знавшей любви, отвечало трепетным, огненным эхом: «Это не мальчишка. Это мужчина. И он смотрит на тебя так, как не смотрел никто и никогда».

Ее душа, прожившая целую жизнь, вдруг откликалась на прикосновение молодого мужчины с такой девичьей робостью, что ей становилось и смешно, и стыдно, и безумно тревожно. Она была одновременно мудрой матерью и смущенной девушкой, и это столкновение внутри одного тела сводило ее с ума.

Она обвела взглядом комнату — его мир, его крепость из свитков и стали. И теперь здесь, в тишине, осталась не только частица ее труда, но и частица ее смятенной души.

Судьба бросила кости. Дверь в большую игру была теперь приоткрыта. Оставалось ждать, что принесет рассвет.

Воздух в покоях императора был густым, словно пропитанным свинцом. Его не спасали ни ароматные палочки сандала, ни чаши с сушеными апельсиновыми корками — он вязко цеплялся за одежду, за стены, за сознание. Единственным источником света были несколько масляных ламп, чьи язычки пламени трепетали и метались, отбрасывая на стены гигантские, искаженные тени. В центре этого тревожного полумрака, на просторном ложе, метался Ли Хён.

Он не был грозным Сыном Неба. Он был тенью самого себя. Его лицо, обычно полное уверенной силы, осунулось и покрылось неживой бледностью. Темные, глубокие впадины под глазами казались фиолетовыми пятнами на фоне бледной кожи. Его пальцы, привыкшие сжимать нефритовую печать, теперь беспомощно и нервно теребили шелк простыней, завязывая и развязывая одни и те же узлы. Взгляд, всегда такой острый и оценивающий, теперь блуждал, не находя покоя, выхватывая из теней мнимых предателей.

— Слышишь? — его голос был хриплым шепотом, обращенным в пустоту. — Шаги. За дверью. Они ждут, когда я закрою глаза… чтобы войти. Они шепчутся. Все они шепчутся...

До Хён стоял на коленях у ложа, его поза была безупречно почтительной, но на лице — ни тени подобострастия. Лишь глубокая, выстраданная тревога. В руках он сжимал небольшой глиняный кувшин, от которого исходил слабый, обнадеживающий теплый аромат. Этот простой кувшин весил в его руках как целая гора. В нем была не просто жидкость — в нем была судьба брата, его собственная честь и жизнь той, что осталась ждать в его кабинете. Жизнь, которую он, циничный стратег, поставил на кон, поддавшись порыву, похожему на безумие.

— Ваше Величество, — тихо, но четко произнес он. — Брат. Тебе нужно выпить это.

Император резко повернул к нему голову, взгляд его был мутным, невидящим.

— Очередной яд? — в его голосе прозвучала горькая, уставшая насмешка. — Твой лекарь Пак уже пытался. Его зелья… они не усыпляют, они оглушают. Я просыпаюсь более разбитым, чем до этого. Как будто меня всю ночь молотком по наковальне били.

Сердце До Хёна сжалось. Он видел не правителя, а загнанного в угол зверя, из последних сил отбивающегося от собственных фантомов.

— Служанка? — он медленно приподнялся, и в его запавших глазах вспыхнула искра чего-то, похожего на азарт, смешанный с безумием. — Ты, мой брат, мой щит, несешь мне снадобье из рук служанки? Ты в своем уме?

И тогда До Хён произнес слова, которые шли не от разума, а из самой глубины души, из того потаенного места, где хранилась его настоящая, не принадлежащая двору сущность.

— Я доверяю ей, — прозвучало тихо, но с такой абсолютной, несокрушимой уверенностью, что даже тени на стенах, казалось, замерли. — Больше, чем лекарям. Больше, чем сановникам. Я видел, как она работает. Это не колдовство и не знахарство. Это... знание. И я доверяю ей своей жизнью. И твоей.

Он не анализировал, почему сказал это. Это была просто правда, кристально чистая и ясная, как тот утренний воздух в саду, когда он впервые попросил ее о помощи.

Ли Хён смотрел на него долгим, пронизывающим взглядом. В его помутневшем сознании еще теплилась одна незыблемая точка опоры — брат. Тот, кто никогда не предавал. Он слабо, почти незаметно кивнул.

— Дай.

Его пальцы дрожали, когда он взял кувшин. Он с опаской поднес его к губам, ожидая знакомой горечи или одурманивающей сладости. Но вместо этого его обволок мягкий, теплый, травяной вкус с медовыми нотами. Он не был неприятным. Он был… умиротворяющим. Словно глоток тихого летнего вечера. Никакой химической горечи, никакого привкуса металла или полыни. Только тепло и странное, почти забытое чувство безопасности.

Это тепло было не таким, как от вина или лекарств. Оно не пьянило и не оглушало. Оно было другим, словно его тело, измученное годами борьбы и бдений, вдруг вспомнило, каково это — быть ребенком, засыпающим под мерный шум дождя, в полной уверенности, что тебя охраняют. Это ощущение было настолько древним и подлинным, что на глаза Ли Хёна невольно навернулись слезы. Он смахнул их с яростью, стыдясь этой мгновенной слабости, но внутри что-то дрогнуло и сдалось.

Император медленно, глоток за глотком, выпил все до дна. Затем откинулся на подушки, глаза закрыты, грудь тяжело вздымалась. Он ждал. Ждал подвоха, ждал нового витка кошмара.

Но ничего не случилось. Лишь приятное тепло разливалось по желудку, мягко расходясь по изможденному телу, снимая ледяные зажимы с мышц. Напряжение, годами копившееся в плечах, начало понемногу таять.

До Хён, не сводя с него глаз, осторожно положил у изголовья льняной саше. Тотчас же воздух вокруг наполнился тонким, стойким ароматом лаванды и ромашки — ароматом покоя, ароматом далекого, беззаботного луга, которого они с братом никогда не знали. Это был запах, который не прогонял духов, а просто делал их присутствие неважным, нестрашным.

— Что это? — прошептал Ли Хён, не открывая глаз. Его голос уже звучал иначе — без прежней напряженности.

— Это просто сон, брат, — так же тихо ответил До Хён. — Ничего больше. Просто сон.

Он отступил к дверям и опустился на пол, прислонившись спиной к резным створкам. Его меч остался в покоях. В эту ночь его оружием была тишина, терпение и хрупкая надежда, уместившаяся в глиняном кувшине.

Часы тянулись мучительно медленно. До Хён не смыкал глаз, его слух был обострен до предела. Сначала он слышал беспокойное движение, короткие, прерывистые вздохи. Потом дыхание за дверью стало ровнее, глубже. Напряжение в мышцах, которое он буквально чувствовал сквозь дерево, начало медленно, по крупицам, уходить. Затем наступила тишина. Не пугающая, мертвенная тишина бессонных ночей, а живая, наполненная миром тишина глубокого, исцеляющего сна. Тишина, в которой не было места ни шорохам, ни шагам, ни шепоту. Только ровный, медленный ритм дыхания спящего человека.

До Хён замер, боясь пошевельнуться, боясь спугнуть это хрупкое чудо. Он так долго был стражем, чей слух был настроен на малейший звук опасности, что эта новая тишина — тишина покоя — оглушила его. Он слушал ее, как музыку, и каждый ровный вдох брата отдавался в его собственной груди долгожданным эхом облегчения. Впервые за многие недели его плечи сами собой распрямились, с них была снята незримая, каменная тяжесть.

И в этой благословенной тишине до сознания До Хёна начало медленно доходить.

Она сработала. Та самая девушка. Ее простое, мудрое зелье, ее спокойная уверенность, ее готовность разделить с ним этот невероятный риск — все это, возможно, спасло не просто императора, а его брата.

Мысль об этом должна была принести лишь холодное удовлетворение от удачно проведенной операции. Но вместо этого он почувствовал нечто иное. Горячую, почти болезненную волну признательности, обращенную не к полезному союзнику, а к ней. К Хан Ари. И вместе с ней пришло новое, острое осознание, от которого перехватило дыхание.