Он поднял на неё глаза, и в них не было ни тени сожаления.

— Я готов. Я готов на всё это. Готов обменять всю эту пыль власти на одно-единственное право. Право назвать тебя своей женой перед Небом и людьми.

Сердце Ари забилось чаще, сладко и больно. Это был момент, о котором она мечтала. И именно в этот момент в её душе поднялась ледяная волна ужаса. Не за себя. За него.

Он продолжал, его голос приобрёл новый, нежный, но не менее твёрдый оттенок.

— Но я должен быть с тобой честен до конца. Есть и другой путь. Если жизнь здесь, в этом змеином гнезде интриг, слишком тяжела для тебя, если ты устала от этих стен… Я готов уехать. У меня есть поместье на юге, у моря. Тихий, уединённый край. Мы можем уехать туда. Сейчас. Я сменю меч на плуг, если потребуется. Лишь бы быть с тобой. Только скажи, чего ты хочешь. Скажи, что согласна идти со мной. Всё остальное — детали.

Он закончил. В его взгляде была полная, безоговорочная капитуляция. Он отдавал ей на выбор всю свою жизнь — и блестящую карьеру при дворе, и тихую жизнь в изгнании. Лишь бы с ней. И в этой абсолютной, готовой на любую жертву, любви Ари увидела самое страшное. Он готов был принести в жертву всё, не зная, кому на самом деле приносит. Не зная, что скрывается под личиной Хан Ари.

Её лицо побледнело. Руки, сложенные на коленях, сжались так, что побелели костяшки.

— Ты готов на всё это, — прошептала она, и её голос звучал чужим, надтреснутым. — Ради меня.

— Ради нас, — поправил он мягко.

— До Хён, — она подняла на него глаза, полные невыразимой муки и решимости. — Прежде чем ты принесешь эту жертву… прежде чем ты откажешься от части себя ради меня… ты должен знать. Ты должен знать всю правду. Ты должен решить, готов ли ты принести такие жертвы ради… той, кем я на самом деле являюсь.

Он нахмурился.

— О чём ты? Я знаю, кто ты. Ты — Хан Ари. Королевская травница. Самая умная, самая сильная и самая…

— Нет, — резко перебила она, вставая. Её движения были нервными, порывистыми. — Нет, ты не знаешь. Я должна тебе кое-что сказать. Нечто… невероятное. То, что не укладывается ни в какие законы твоего мира. И после того, как ты это услышишь… ты можешь всё передумать. И я пойму. Клянусь, я пойму и отпущу тебя.

Её слова, произнесённые с леденящей искренностью, повисли в воздухе. Он увидел в её глазах не шантаж, не истерику, а настоящий, животный страх. Страх потерять его. И это заставило его внутренне замереть.

— Говори, — сказал он тихо, поднимаясь. — Говори всё, что считаешь нужным. Я слушаю.

— Не здесь, — покачала головой она. — Пойдём в сад. Туда, где нас не услышит никто, даже камни.

Они вышли. Вечер был тихим, с пронзительно чистым, холодным воздухом. Она повела его в самую глубь сада, к старым каменным скамьям под сенью огромной сосны, которую она сама когда-то спасла от жука-короеда. Здесь, в этом созданном ею оазисе, она чувствовала себя сильнее.

Она усадила его на скамью и села напротив, чтобы быть с ним на одном уровне, глядеть прямо в глаза. Она взяла его руки в свои, холодные ладони, ища в их твёрдом тепле опору, которой больше не было во всём мире.

— Слушай, — начала она, и голос её дрогнул. — И постарайся… не счесть меня безумной. Мне потребовалось много времени в этом теле, чтобы и самой не счесть себя безумной. Ты должен кое-что знать. Раньше… до того, как я стала Хан Ари… я была другой. Меня звали… Маргарита. Но близкие звали меня Рита.

Она замолчала, давая ему впитать это странное, чуждое имя. Потом, глядя куда-то поверх его плеча, в тёмную чащу сада, словно видя там иные картины, она заговорила медленно, тщательно подбирая слова из забытого языка, который теперь звучал только в её памяти.

— Мне было тридцать восемь лет. Я жила в огромной стране на далёком севере, которая называется Россия. В городе такого размера, который тебе даже представить сложно… где дома из стекла и стали вздымаются к облакам, а по ночам горят, как собранные в клетки тысячи светлячков. По небу, вместо птиц, летают железные машины с людьми внутри, преодолевая расстояния в тысячи ли за несколько часов.

Она описала ему свой мир. Мир машин («повозок без лошадей, что мчатся быстрее ветра»), телефонов («маленьких коробочек, в которых голос человека из-за моря звучит как у тебя в комнате»), электрического света, побеждающего ночь, медицины, которая видит сквозь плоть и лечит страшные болезни. Она говорила о своей жизни: о работе в аптеке («как огромная, вся из стекла лаборатория, где по белым коридорам снуют люди в белых халатах, а лекарства рождаются не в ступках, а в гудящих машинах»), о двух сыновьях — Артёме и Егоре, чьи лица она видела во сне каждую ночь. О бесконечной усталости, о разводе, о чувстве, что жизнь проскальзывает сквозь пальцы. О поездке в Корею, в поисках… она сама не знала чего. Покоя? Себя?

— И там, в одном древнем храме, — её голос стал тише, почти шёпотом, — я увидела…только на миг, словно мираж. Воина с лицом, изрезанным печалью и волей. Он ждал меня. Я подумала тогда, что это игра света и тени, усталости…

Она описала роковую поездку, ливень, скользкую дорогу, удар, темноту… и пробуждение здесь. В теле юной знатной корейской девушки, которую должны были отправить во дворец как наложницу. Первый ужас, отчаяние, мысли о безумии. И затем — решение. Решение выжить. И её спасением стали те самые знания — травы, химия, принципы создания кремов и тоников, что были простым хобби в прошлой жизни. Это стало её якорем, мостом между двумя мирами, её тайной силой.

Она говорила долго. Иногда спотыкаясь, плача, рассказывая о сыновьях с такой болью, что он невольно сжимал её руки. Потом в её глазах загорался странный, нездешний свет, когда она описывала чудеса науки — и он видел, что это не бред, а… воспоминания. Она была слишком конкретна в деталях, слишком искренна в эмоциях.

Он слушал. Не перебивая. Его лицо в лунном свете напоминало резную маску из слоновой кости — красивое, непроницаемое, лишённое каких-либо эмоций. Только глаза, тёмные и пристальные, выдавали титаническую работу мысли. В них мелькало недоверие, смятение, попытка отвергнуть несуразную сказку.

Но он видел её боль, когда она говорила о детях. Видел её тоску по другому миру. Видел тот самый «иной» ум, который всегда поражал его своей широтой и системностью. Всё сходилось. Странные вопросы, которые она задавала в начале, её «интуиция», её методы, её абсолютная непохожесть на любую другую женщину её круга.

Это было безумием. Но это было её безумием. И он верил ей. Верил не фактам, а человеку, который сидел перед ним, разрываясь между двумя жизнями.

Когда она закончила, в саду воцарилась гробовая тишина. Было слышно, как где-то далеко скрипит флюгер на башне. Он всё ещё держал её руки. Его лицо по-прежнему ничего не выражало.

Ари замерла, ожидая приговора. Сердце её не билось, словно застыло, превратившись в ледяной комок в груди. Она сказала. Она выдала свою самую сокровенную, самую опасную тайну. Теперь всё было в его руках.

Тишина, последовавшая за её исповедью, была плотной и звонкой, как лёд на горном озере перед рассветом. Она длилась бесконечно. Ари, затаив дыхание, видела, как в его неподвижном лице борются тени мыслей, слишком огромных для этого тихого сада.

Он не отшатнулся. Не крикнул. Он медленно, будто преодолевая невидимое сопротивление, отпустил её руки и поднялся. Его пальцы, только что державшие её, слегка дрожали — единственная утечка той бури, что бушевала внутри. Сделал несколько шагов в сторону, к грядке с серебристой полынью, чей горьковатый аромат витал в ночном воздухе. Он стоял спиной к ней, глядя в темноту, где угадывались очертания её царства – растений из её прошлого и настоящего.

Когда он заговорил, его голос был тихим, вдумчивым, без тени иронии или недоверия. Это был голос человека, собирающего разрозненные осколки картины.