На лице До Хёна не дрогнул ни один мускул. Но Император, сидевший к нему лицом, увидел, как сузились зрачки брата, словно у хищника, у которого пытаются отнять добычу.

Внутри же у До Хёна все сжалось в один сплошной, оголенный нерв. Примитивный, не мыслимый ранее импульс — шагнуть вперед, встать между ней и этой угрозой, загородить ее собой — был настолько силен, что его пальцы инстинктивно впились в ладони, чтобы обрести хоть какую-то точку опоры в этом внезапном хаосе. Мысль о том, что ее аромат лаванды и ромашки будет витать в чужих покоях, что ее утренние шепотки с травами будет слышать не он, а кто-то другой, вызывала в нем слепую, яростную ревность, которую он никогда прежде не испытывал ни к чему и ни к кому.

Ари, стоявшая боком к нему, увидела, как резко замерла тень его ресниц на скуле. Он молчал, и это молчание было красноречивее любых слов. Оно было напряженным, тяжелым, почти гулким.

— Ваша забота безмерна, Ваше Величество, — наконец произнес он, и его голос был гладким, как отполированный нефрит, но холодным, как сталь. — Однако, учитывая, что здоровье Вашего Величества — вопрос государственной важности, считаю, что специалист должен оставаться в месте, обеспечивающем максимальную безопасность и… минимальное отвлечение от прямых обязанностей. Северное крыло… слишком оживленное место.

Император Ли Хён медленно поставил чашку. Уголки его губ поползли вверх в едва сдерживаемой улыбке. Он поймал его. Поймал на этой мгновенной, инстинктивной, почти животной реакции — не желании оставить полезного специалиста, а нежелании отпускать конкретную девушку.

— Разумно, — протянул Император, и в его глазах заплясали веселые чертики. — Возможно, ты и прав, брат. Пожалуй, оставим все как есть. Пока что.

Он кивком отпустил Ари, и та, сбитая с толку этой странной, наполненной подтекстом беседой, поспешила ретироваться.

Когда дверь закрылась, Император обернулся к брату, который все еще стоял, словно изваяние.

— Успокойся, — произнес Ли Хён, и его голос смягчился, утратив игривые нотки. Он смотрел на брата с той самой старшей нежностью, которую позволял себе лишь в такие редкие, неофициальные мгновения. — Мне приятно видеть, что у моего всегда серьезного брата, не знающего иных спутниц, кроме клинка и свитков, наконец-то появилось что-то... живое. Что-то, что заставляет его забыть о протоколе и отвечать мне не как Принц Ёнпхын — правой руке трона, а как До Хён — человеку, который... беспокоится.

До Хён ничего не ответил. Он лишь резко развернулся и вышел, оставив брата наслаждаться своей маленькой, но сочной победой. Улыбка медленно сошла с лица Ли Хёна, сменившись привычной, усталой мудростью. Подразнить брата было приятно, но за этим стоял и трезвый расчет. Он видел, как До Хён сгорает на службе, одинокий и замкнутый. И если эта странная, одаренная девушка могла стать его якорем, его отдохновением, то это было не слабостью, а новой силой для всей империи. Сильный, счастливый брат был куда надежнее, чем сильный, но изможденный одиночеством слуга. Он позволил ему оставить ее у себя не просто так. Это был его, Императора, дар и его стратегия.

Вернувшись в свою светлицу, Ари снова погрузилась в работу. Но на сей раз ее мысли были далеки от трав. Она вспоминала сцену в покоях Императора. Напряженную спину До Хёна. Смеющиеся глаза Ли Хёна. И тот странный, щемящий комок в груди, который возникал у нее каждый раз, когда принц смотрел на нее своим пронзительным, чуть растерянным взглядом, который, как ей теперь казалось, видел насквозь не только врагов государства, но и ее собственное, внезапно забившееся чаще сердце.

Она взяла в руки свежее саше, наполненное лавандой, и прижала его к лицу. Аромат был успокаивающим, но ее сердце отказывалось успокаиваться. Оно билось в такт шагам, которые она слышала за дверью — твердым, властным, но на сей раз сбившимся с ритма. Шагам человека, который вел целую империю, но не знал, что делать с одной-единственной, совсем не простой служанкой.

И Ари, скрыв улыбку в душистых лепестках, поняла, что ее «путь к выздоровлению» — это не только дорога, по которой она ведет Императора. В ее прошлой жизни быть замеченной значило получить очередную порцию упреков или равнодушия. Здесь же быть замеченной... этим человеком... означало оказаться в эпицентре бури, но бури, в которой было пьянящее ощущение того, что ее существование имеет значение. Что ее взгляд, ее дыхание, ее молчание — все это имеет вес. И это пугающее, головокружительное незнание было самым вдохновляющим чувством за все время ее жизни в двух мирах.

Воздух в тронном зале был густым и тяжелым, словно пропитанным золотой пылью и вековой торжественностью. Высокие колонны уходили в сумрак резного потолка, а по стенам, словно безмолвные стражи, замерли придворные в парадных ханбоках. Ари, облаченная в простое, но чистое платье служанки, стояла на коленях в самом центре этого ослепительного великолепия, чувствуя себя песчинкой, затерявшейся в море власти. Сотни глаз впивались в ее спину — любопытные, завистливые, враждебные.

«Тема, Егорик... мама сейчас на экзамене, — пронеслось в голове у Риты. — Только этот экзамен сдает не ученица, а ваша мама-травница. И ставка — не оценка в дневнике, а вся моя жизнь здесь».

Впереди, на возвышении, восседал Император Ли Хён. Он не просто сидел на троне — он владел им. Его осанка вновь обрела былую мощь, взгляд был ясным и пронзительным, хотя под глазами все еще лежали легкие тени былой изможденности. Рядом, чуть поодаль, стоял Ким До Хён. Его поза была безупречно официальной, лицо — каменной маской, но Ари, не поднимая головы, чувствовала его присутствие как щит. Он был тем невидимым барьером, который отделял ее от этого моря недоброжелателей.

— Хан Ари, — голос Императора, ровный и властный, заполнил собой все пространство. Он не кричал, но каждое слово достигало самого дальнего уголка зала. — Подойди ближе.

Она поднялась с колен и сделала несколько шагов вперед, опустив взгляд. Ее сердце колотилось где-то в горле, но руки не дрожали. Внутри нее боролись две женщины: робкая Ари, подавленная величием происходящего, и Рита, которая знала — этот момент определит всю ее дальнейшую судьбу в этом мире.

— В течение последних недель, — продолжал Император, и его взгляд скользнул по залу, бросая молчаливый вызов тем, кто сомневался, — наши покои посетил редкий гость — покой. И мы обязаны этим тебе. Твои знания и умения принесли нам исцеление, которого не смогли даровать самые именитые лекари нашего двора.

В зале пронесся сдержанный гул. Лекарь Пак, стоявший среди высокопоставленных сановников, побледнел так, что его лицо слилось с белизной воротника. Одну короткую, но вечность длящуюся секунду ему показалось, что он вот-вот рухнет без чувств от унижения. Он смотрел прямо перед собой, но каждый мускул на его лице был напряжен до предела, а тонкие губы плотно сжались в белую нить. Это было публичное, оглушительное унижение, хуже, чем удар бича по лицу.

— По традиции, за такую услугу следовало бы осыпать тебя золотом и шелками, — Император сделал паузу, давая своим словам проникнуть в сознание всех присутствующих. — Но мы знаем, что твои потребности… иные. Твои сокровища — не в сундуках, а в знаниях. И твои инструменты — не иглы для вышивания, а ступка и пестик.

Ари медленно подняла голову, встречая его взгляд. В его глазах она увидела не только монаршую милость, но и уважение знатока к мастеру. Он видел не просто служанку, он видел ремесленника. И в этом было больше ценности, чем в любом титуле.

— А потому, — голос Императора зазвучал еще весомее, обретая силу официального указа, — отныне мы жалуем тебе официальный статус «Помощницы в аптекарских покоях». Вместе с этим титулом ты получаешь неограниченный доступ к Императорской библиотеке трав и Императорскому ботаническому саду. Твоей обязанностью будет пополнение и систематизация наших знаний о целебных растениях, а также помощь в приготовлении снадобий для нужд двора.